Феноменология Минска: почему с Россией нельзя проводить переговоры

«Минский процесс» не просто зашел в тупик, — основные его участники заняли непримиримые позиции по ключевым проблемам. Когда решались относительно технические вопросы, — прекращение огня, обмен военнопленными, отвод тяжелого вооружения, — тогда речь шла о каких-то переговорах, работе гуманитарной группы, даже обсуждался вопрос об иллюзорном продвижении и мирном урегулировании. Однако в ситуации, при которой агрессор навязывает конституционное устройство оккупированной стране, Украина вынуждена искать новые форматы диалога, причем не только с Россией, но и с Европой. Выход на политическое решение конфликта на Донбассе кажется все более удаленным и для Киева, и для Брюсселя и для Москвы. Более того, сегодня данный вопрос стоит иначе: возможны ли вообще вменяемые политические переговоры с РФ?

Alter Idea уже писала о несовместимости позиций сторон, занятых минскими переговорами. По многим причинам, среди которых следует отметить методологическую разницу в подходах: ЕС стремится восстановить торговые связи с РФ, но по политическим причинам вынужден вводить экономические санкции; Украина, пытаясь играть роль торгового моста между Россией и Европой, упорно ищет формулу, как одновременно вписать в собственное законодательство европейские правовые нормы, но и сохранить в условиях войны все наработанные с Москвой коррупционные схемы; Кремль, в свою очередь, хочет выгодных отношений с ЕС, но при этом еще иметь торговые границы и геополитически контролировать пространство между восточными европейскими и западными российскими границами. Естественно, что такой подход не предполагает восприятие Украины как «торгового моста» между Европой и Россией, но как «мирно» заставить Киев играть по своим правилам, в Белокаменной, судя по всему, не знают. Или, точнее говоря, не желают знать.

Что же касается отношений ЕС-РФ, то получается, что экономические интересы Европы и России совпадают: одни хотят уйти от санкций, другие – их снять и продлить существование нацистсвующего политического режима внутри страны. Украина в подобных геоэкономических «раскладках» оказывается лишней, ибо кому нужен посредник – экономический, политический, коррупционный, транзитный. Проще, как известно, договариваться напрямую. Другое дело, что Европа не может повторить печальный опыт «мюнхенского сговора», однако способна «закрывать глаза» на происходящее. Например: не вписать в минские протоколы участников переговоров, не признать Россию страной-оккупантом, не увидеть наличие российских оккупационных войск на Донбассе («иностранные вооруженные силы» — это относится к Мозамбику или Зимбабве?) и т.д. Но зато активно подталкивать Киев к изменению собственной конституции, блокировать реформы и геополитический выбор украинцев. Ведь понятно, что «впихивание» назад ДНР и ЛНР в состав Украины приведет лишь к потере нашей страной вообще какого-либо права на цивилизованное развитие. Не говоря уже о вступлении в ЕС и НАТО, даже на теоретическом уровне.

Однако существует иной, ментальный аспект, доказывающий, что необходимо не просто отказаться от «минского формата» мирных переговоров, но и вообще от переговоров с российской стороной.

 

Мир, світ и война

 

Первое, на что следует обратить внимание, — это толкование «мира» у россиян и украинцев. В российском языке нет различения между понятиями «мир» как отсутствие войны, мирное развитие и «мир» как окружающая действительность, космос в целом. Поэтому на практике такое универсализирующее понимание мира в его феноменологической и трансцендентальной интерпретации приводит к империализации политического дискурса: мир как не-война должен охватывать весь внешний мир по отношению к внутрироссийскому ментальному пространству, но при этом все, что не входит в состав «русского мира» воспринимается как не-мир, то есть война. А в каждой войне возможна либо победа, либо поражение. Победа – это сохранение политического, геополитического и экономического контроля над постсоветскими странами, поражение – отказ от своих имперских амбиций, что в принципе невозможно. Отсюда и возникает постулат о том, что русские живут в окружении врагов, «не понимающих» Россию. Хотя на самом деле в российской ментальности нет различия между «своим» и «чужим». «Мир – это война» — классическая оруэлловская формула, выражающая суть как раз российского, а не советского, как принято считать, миросознания.

Кроме того, существует еще одна, религиозно-мистическая интерепретация: «мир» как «мирность», иная, «бытовая» сторона религиозного сознания, выраженная в формуле: «жить в миру». Такая формула означает сохранение «православного образа жизни» вне формальных стен церкви, а фактически – включение постулатов МП во все сферы человеческого бытия. Вкупе с миром как «русским миром» и миром как «не-войной» такой подход полностью оправдывает практику «перемалывания» в «русско-православное» любой другой идентичности – этнической, культурной, гражданской, правовой. «Самодержавие, православие, народность» — трехглавый «Змей Горыныч», безвозвратно поглощающий все, что он считает «русским миром». И он не остановится, пока все не поглотит.

В украинском же языке существует два понятия: «мир» — собственно говоря, «не-війна» и «світ», окружающий мир, «всесвіт». Именно разделение между «своим» и чужим», созвучное с западными аналогами «peace» и «world» позволяет четко разделить и сферы ответственности, и сферы влияния. Иначе говоря, ввести инструментарий права, регулирующий отношения между «своим» и «чужим» мирами. В российской же ментальной традиции институт права не нужен – общественные регулятивы в «русском мире» переводятся в сферу религиозности и веры в царя-батюшку. Справедливость в таком случае приобретает скрытое, утаенное, мистическое значение, «божий суд» и перестает быть легитимным следствием закона, формальным проявлением юрисдикции.

 

Общество, громада и гражданин

 

Второй аспект, на который хотелось бы обратить внимание, — это толкование слова «общественное» в русском языке. Но начнем с определения «общества» как  физического пространства, растворяющего индивидуальное и в котором господствует «подавляющее большинство». Однако примечательным является политический контекст: если право, как было указано выше, лежит в сфере религиозного и de jure сводится к вере в царя-батюшку, то отсутствие единичного как проявления гражданского приводит к поглощению государством самого общества. На его месте появляется коллектив: симфония социальных институтов подменяется преобладанием группового интереса над личным, частное принуждается к общему, «коллектив всегда прав». Иначе говоря, «общее» — это не принадлежащее обществу, а некая универсальная собственность государства-левиафана. Для лучшего понимания вспомним советское время: идеологи КПСС постоянно навязывали мысль, что «общественное» есть «общенародное», но при этом и «государственное». «Личного», «частного», «гражданского» быть не может.

Опять же: такая трактовка приводит, с одной стороны, к отрицанию существования общества и общественного, а с другой – к «срастанию» государства и общества («коллектива»). Что, в свою очередь, является классическим проявлением фашистского корпоративного сознания. Кроме того, это означает отрицание существования иной, вне-государственной социальной реальности, которым и должно, по идее, быть общество. «Народ и партия едины» — в смысле общество, государство, власть, церковь, вера представляют собой всего лишь проявление единой социально-корпоративной реальности.

В украинском языке существуют три понятия, выражающие разные формы проявления социальности: «суспільний», «громадський» и «громадянський». Первое относится ко всему со-обществу как  совместному существованию, общественные блага в целом; второе —  социально-экономические интересы малых групп, живущих на определенной территории; третье – права и правовые интересы всех, кто считает себя частью единого целого, частью общей социальной симфонии. Соответственно, можно разделить ценностную составляющую и его (общества) правовую, институциональную версию, исходящую от граждан. Понятно, что есть и суспільні, и громадянські интересы, и интересы громад. Отсюда получается, что государство и правовые практики регулирования социальных отношений формируются «снизу», государство возникает с местного, локального уровня. И никакая партия, правящий класс или тем более правящая коррумпированная верхушка не способна навязать свою волю всему украинскому обществу.

Отсюда и вытекают две особенности внутриполитической ситуации: во-первых,  общество никогда не примет элитный проект государственности, а кажущийся бардак и неспособность элиты проводить эффективные реформы будут продолжаться до тех пор, пока власть не откажется от старой, советской, российской по своей форме и содержанию, государственности; во-вторых, любое внешнее навязывание будет восприниматься как попытка легитимизировать «государство элит». Вспомним, что говорит Путин: украинцы и русские – это один народ, нет никакой разницы между русскими и украинцами, есть только происки Запада по уничтожению «русского мира». Проблема Кремля лишь в том, что в Украине и в России живут не просто разные народы, но и разные общества. Собственно говоря, народ и общество – это тоже разные социальные феномены, которые не присутствуют в сознании россиян. Как раз в этом и заключается геополитический казус: даже если и есть гипотетические конституционные договоренности на элитном уровне, то украинское общество их не воспримет, более того, откинет их с колоссальными последствиями для отечественной элиты. Если первый майдан породил гражданина, то второй –спровоцировал общество к формированию собственных национальных интересов (не интересов государства и элиты). Теперь весь фокус в том, потребуется ли третий майдан для формирования государственности или же элита все же станет национальной и приступит к конструированию общей для всех гражданской модели государственности.

 

Государство, state и держава

 

Самое интересное в российском языке – это понятие «государство», которое даже филологически не отрицает свою принадлежность к государю, то есть безусловному правителю, которому не нужны «вспомогательные», демократические институты. Государь – это абсолютная власть, закон и вера. Отсюда вытекают три обстоятельства, которые мы наблюдаем на примере российской политической системы: «государеву волю» должны реализовывать чиновники на местах, поэтому космическая бюрократия и, соответственно, не менее масштабная коррупция – она всего лишь возможность сохранить абсолютную власть абсолютного правителя, но не более; все политические институты будут в такой системе носить номинативный характер, суть которых – инкорпорация в «схемы», управленческие модели и силовые ресурсы, поддерживающие жизнедеятельность системы; учитывая вышесказанное, получается, что в России государство возможно только в роли политического режима, связанного с персональной волей одного человека – без права, институтов, судов и т.д. Или иначе: есть Путин – есть Россия, нет Путина – нет России. В том смысле, что Россия – это не страна, а политический режим. Как страна она никогда не существовала. И в этом заключается самая большая проблема.

Украинское слово «держава» в этом смысле — политико-семантическая калька русского аналога «государство». В Украине воля гетьмана – тоже закон, но закон неабсолютный. «Удержать булаву» означает действовать в рамках вверенной ему легитимности, на личном доверии. Украинская проблема не в том, что здесь нет институтов, а в том, что они a priori персонализированы. То есть избираются не только гетьманы, полковники, политики, партии и пр., но еще и институты, хотя последние, по идее, должны быть постоянны и не зависеть от преходящей или уходящей «власти». Украинский феномен как раз заключается в том, что каждые новые выборы – вне зависимости от их уровня и значимости персоналий – это одновременно и выборы формы правления. Иначе говоря, в Украине нет политического «бардака», а есть постоянный поиск устойчивой модели государственного устройства, формы конституционализма, если хотите. Так вот вопрос: какие институты должны выступить в роли такой константы – европейской демократии или российского абсолютизма? – остается, к сожалению, открытым. Очевидно, что пока будет продолжаться российское внешнее военное и идеологическое давление, ни о каком окончательном «выборе» не может идти и речи. Хотя концептуально проевропейское решение уже принято в декабре-феврале 2013-2014 годов.

Также заметим, что в западном сознание понятие «государство» несет в себе иной смысл, нежели в России и Украине. Англосаксонское state, немецкое Staat, французское état, итальянское stato, помимо созвучности, таят еще два значения: страна и (постоянное) состояние, константа. Фактически в этом случае мы имеем результат правового и революционного развития, когда на территориях земель, принадлежащих феодалу, образовались общие пространства, объединенные правом и одним народом. Такой эволюции в Украине, а тем более в России, не было. После распада Великого княжества Литовского Украина постепенно превратилась в объект правовых и имперских экспериментов, которые отразились как на языке, так и на ментальности народа. Задача настоящего времени состоит в том, как выработать в себе внутреннюю субъектность, перестать быть объектом для остальных. Тем более, что потенциал есть, — через внутреннее понимание легитимности и правовой значимости государства-для-всех.

***

Двадцать пять лет, прошедших после провозглашения независимости, прошли даром. Это нужно понять и принять как должное. На территории УССР оставались земли, не занятые ни государством, ни страной. Украина не failed state, как утверждают российские пропагандисты. Это всего лишь означает, что политический класс, пребывая в коррупционной тиши советского проекта, продолжал вести привычный образ жизни, не думая отделяться от имперской «материнки». Пока сначала не появились граждане в 2004 году, а затем нация в 2014-м. Ощущение беззаботности уже прошло, но вот осознания того, что нужно делать иное, не-советское государство, еще не наступило. Просто потому, что правящий в Украине политический класс – советский, российский, он не умеет по-другому мыслить и действовать. Пока он будет находиться у власти, распоряжаться нашими жизнями и контролировать подаренные судьбой ресурсы, никакие «реформы» не пройдут. Не потому, что наши политики плохие. А потому, что они часть того, прошлого, «русского мира».

Наша сегодняшняя задача – тотальная смена элиты. И тогда никакие «минские процессы» станут не нужны. Они канут в Лету.

Короткий URL: http://alter-idea.info/?p=10631

Добавил: Дата: Фев 5 2016. Рубрика: Блог-пост. Вы можете перейти к обсуждениям записи RSS 2.0. Все комментарии и пинги в настоящее время запрещены.
Loading...
Загрузка...

Комментарии недоступны

Загрузка...
Карта сайта
Войти | Дизайн от Gabfire themes