Пространство власти и государства в эпоху постмодерна

Традиционное государственное устройство все чаще подвергается критике. И дело не в различных политических взглядах и отношении к государству, а в его несостоятельности. Правительство оказывается не в состоянии гарантировать гражданам безопасность: в случае с терроризмом не работают такие привычные ее методы, как ведение войны на территории противника, потому что здесь ее нет — она повсеместна и часто находится внутри границ самого государства. Технологии «электронной демократии» вроде блокчейна оказываются более эффективны для управления и прямого влияния общества на политику, нежели традиционные институты. Культурная открытость и космополитизм размывают восприятие границ.

карта мира alter idea

Государство в привычном его виде для большинства стало синонимом «организовано устроенного общества». Его монополия на насилие — от налогов и протекционизма до создания законов и контроля за их применением — почти не оспаривается. Произошло сращивание понятий «государство» и «правительство». Гоббсовский «Левиафан» получал множество человеческих свобод в обмен на гарантию соблюдения оставшихся, и долгое время это, казалось, всех устраивало. Однако сегодня Левиафан больше не в состоянии исполнять большинство своих обещаний, он слабеет и тонет. Концепции, на которых держится традиционное государство, вызывают все больше вопросов. На поверку они оказываются размытыми и необеспеченными, если не вовсе мифологическими.

Что такое государство?

Все вроде как понимают, о чем идет речь, но дать четкое и бесспорное определение не берутся ни политические и общественные науки, ни международное право. Набор признаков, определяющих государство, колеблется в зависимости от конкретного применения слова —именно «слова», а не «термина».

Представление о государстве состоит из набора характеризующих его признаков. Однако каждый раз можно взять в определение те или иные признаки, а другие оставить за скобками. Ситуативно сюда могут входить такие явления, как «суверенитет» и «границы», «три ветви власти» и «право на насилие». Но часто государственность определяется и через, казалось бы, несущественные атрибуты, вроде наличие официальной символики или собственной валюты.

Наряду с этим существует популярная концепция, утверждающая, что государство должно обеспечивать права своих граждан — и в список этих прав может попасть все что угодно, начиная со свободы и/или безопасности и заканчивая доступом к здравоохранению или образованию.

Пожалуй, в одном все сходятся: для того чтобы быть государством, необходимо иметь политическую власть, территорию и нацию. Вдобавок все это должно быть как-то признано другими игроками международного рынка. При этом при ближайшем рассмотрении каждый из трех признаков по отдельности вызывает множество сомнений в своей реальности, а институт признания — штука еще более спорная.

Закон, суд и полиция

Политическая власть — это такая прослойка общества, которая берет на себя функции управления им и взаимодействия с внешними силами. Внутренняя политика включает в себя три ветви власти: создание законов, проверку их соблюдения и определение того, соответствует или противоречит им то или иное действие. Так ли необходима централизованная власть для формирования законов и работы судебной системы?

Восемнадцать лет Золотой лихорадки — с 1846 по 1864 год — штат Калифорния обходился без государства. Он не просто не взаимодействовал с Вашингтоном, а вообще не имел централизованной власти. При этом работали не только существовавшие ранее законы, которые оказались приняты обществом, но и — в соответствии с возникающими новыми требованиями — жителями штата создавались и новые, закреплявшиеся посредством общественного договора. Функционировали суды, работало право собственности, строились дороги (а они, важно заметить, тогда были единственным форматом «общественных благ»).

Контроль за осуществлением законов тоже осуществлялся обществом, органов правопорядка в штате не было. Вообще, государственная полиция в современном понимании — с разветвленной структурой, повсеместным присутствием и наличием особых полномочий — появилась сравнительно недавно. Так, в Англии до появления Metropolitan Police Act 1829 года существовала лишь добровольная служба приходских констеблей и протополицейские организации: возникшая в самом конце XVIII века Морская полицейская служба, работавшая в портах, и конные патрули, введенные в 1805 году. В целом же граждане защищали себя, своих близких и свою собственность самостоятельно.

До введения полицейских служб властным органом контроля являлась армия. Но и здесь наблюдалась конкуренция: в той же Британской империи долгое время параллельно с королевской армией существовали вооруженные силы Ост-Индской компании: с одной стороны — эхо баронских войск феодальных времен, с другой — предтеча современных ЧВК.

Монополия на международные отношения

Кстати, Ост-Индская компания — один из первых примеров апроприации государственных функций и власти в целом. Никогда не стремившаяся к получению каких-то формальных регалий и ставившая своей целью в первую очередь интересы владельцев, она стала первой транснациональной структурой, с которой государства вынуждены были всерьез считаться.

Причем, в отличие от сегодняшней ситуации взаимодействия «государство — корпорации», она могла себе позволить диктовать свои условия гораздо жестче. Компания имела не только армию, но и собственный флот и города-колонии, фактически принадлежавшие ей, а не короне. Была ли она государством? Нет. Но именно это делало ее такой сильной: не имея граждан, Компания могла корректировать правила, заменяющие ей законы, так, как и когда ей было удобно. Не имея границ, она рассматривала весь мир как поле для своей деятельности. А такие вторичные признаки, как собственная валюта или международное признание, были ей попросту не нужны.

Маяки и дороги

Ост-Индская компания — Левиафан, еще более угрожающий, чем государство. Ведь она не была подконтрольна той системе сдержек, которыми общество смогло обзавестись за долгую историю своего взаимодействия с государственной властью, и поэтому в колониях, над которыми Компания фактически властвовала, она могла позволить себе жесткость управления, государству не доступную. Сегодня многие крупные корпорации находятся в похожем, выигрышном по сравнению с государственным положении, не будучи связанными ни демократией, ни иными ограничениями. Это позволяет им осуществлять то, что называется state capture — «захват государства», перевод свойственных ему функций в свои руки.

Однако есть и примеры относительно небольших частных инициатив, в рамках которых обязанности, сегодня привычно приписываемые государству, осуществлялись «снизу».

Наиболее известный из них — знаменитый «Маяк в экономической теории». Многие видные экономисты, включая Джона Кейнса, долгое время вопрошали: «Если бы не правительство, кто бы строил в Англии маяки?» А в 1974 году нобелевский лауреат Рональд Коуз выяснил, что ни один маяк в Соединенном Королевстве не был построен на государственные средства.

На постсоветском пространстве долгое время трудно было вообразить себе негосударственные железные дороги, но было ли представлено государство на железнодорожном рынке Соединенных Штатов? Нет, не было, что не помешало тамошней железнодорожной сети, находящейся целиком в частных руках конкурирующих друг с другом компаний, стать самой разветвленной (а порою даже исчерпывающей, имеющей по несколько дублирующих друг друга веток) в мире.

То же происходит и с автомобильными трассами: частично государство само передает «свою» область деятельности в частные руки, предлагая осуществлять строительство коммерческим организациям, а где-то финансово заинтересованные граждане по своей инициативе восстанавливают разрушенные и пришедшие в запустение дороги — как в случае со Смоленскими контрабандистами, построившими почти пятикилометровый участок трассы для ввоза через границу санкционных товаров.

Социальные блага

Так же, как и строительство и управление инфраструктурой, область обеспечения социальными благами в сегодняшнем виде существует относительно недавно. Такие институты, как общественное здравоохранение и образование, — изобретение индустриальной эпохи. А вопрос о том, должен ли доступ к ним обеспечиваться государством или быть передан в частные руки, до сих пор остается открытым.

Сторонникам поголовного бесплатного образования стоило бы вспомнить о том, что изначально оно было придумано как инструмент формирования «минимально квалифицированных рабочих» и освобождения времени обоих родителей для участия в трудовой деятельности. Действительно ли деиндивидуализированное и уже не просто «общедоступное», а ставшее обязательным образование является благом и необходимостью? Создание мифа о престижности высшего образования вместе с его затянувшейся «бесплатностью» (как и любая другая бесплатность такого рода, она, конечно, обеспечивается налогами) породило огромные прослойки людей, работающих не «по профессии», а занятых в сферах, где нужны куда более низкие квалификации, чем они, казалось бы, получили. А стандартизация образования привела к падению его качества, и только такой ценой оно стало общедоступным.

То же и с медициной. Обязательное медицинское страхование в странах, где оно действует, либо очень дорогостоящее в виде налогового бремени, либо, напротив, низкокачественное. При этом заявляющие о том, что «каждый должен иметь доступ к услугам врачей независимо от доходов», во-первых, подспудно намекают на экономическую несознательность своих сограждан, неспособных, задумавшись о здоровье, отвести под него отдельную графу в своем бюджете, а во-вторых, забывают, что частная медицина — это давно уже не про «платить за каждое посещение врача», а та же страховая система.

Безусловной областью государственной ответственности в ХХ веке стали пенсии и пособия. Однако за благими намерениями и здесь обнаружились негативные последствия: пожилые люди, став независимыми от своих детей (и в качестве платы за это долгие годы бывшие зависимыми от государства), теряют связи с ними. Последние готовы полностью переложить ответственность за обеспечение своих родителей на государство. Люди оказываются как бы каждый сам по себе — но при этом реально не отвечают сами за себя, а являются клиентами власти.

Само понятие «благ», обеспечение которых берет на себя «социальное государство» в обмен на налоги и предоставление ему власти, очень растяжимо наравне с понятием «прав», о защите которых оно тоже любит говорить. Что хорошо для всех, не хорошо ни для кого, а права одних легко ущемляют права других. Назвать «правом» или «социальным благом» можно все, что придет в голову, заставив человека оплачивать обслуживание ценностей, для него неприемлемых. Но это уже область этических вопросов.

Нация и территория

Даже если не считать «нацию» чем-то воображаемым — в конце концов то, что видят и во что верят множество людей, так или иначе есть, — трудно не согласиться с Бенедиктом Андерсоном в том, что она является искусственным конструктом.

В защиту традиционалистского представления о нациях как о естественно возникших после этносов формах организации общества часто приводят феномен «культурной идентичности». Однако при детальном рассмотрении оказывается, что речь идет не более чем об общем языке и о том, что большинство поддерживает текущую политическую конъюнктуру власти, а вовсе не о том, что оно приобщено к «великой национальной культуре». Большинство русских читали Пушкина только в школе. А кто и за ее пределами — тот не меньше знаком и с мировой литературой. Конструктивистская теория же, напротив, говорит о том, что нация в нынешнем понимании, оторванная от этнической принадлежности, почти не известна до конца XVIII века, а своим появлением обязана потребности государственных властей создать идею, которая смогла бы объединить разрозненное население контролируемых территорий.

Интересный опыт преодоления «нации» демонстрирует Канада с ее официальной позицией построения единства на общих ценностях, а не на этнической или другой такого рода принадлежности. Премьер-министр Джастин Трюдо объясняет эту позицию так: «В Канаде нет ключевой идентичности, нет мейнстрима. Есть общие ценности, такие как открытость, уважение, сострадание, желание упорно работать, поддерживать друг друга, искать равенства и справедливости. Эти качества делают нас первым постнациональным государством».

Вопросы реальной обеспеченности происходящего встречают нас и в разговоре о государственных территориях и том, что называется «суверенитетом».

Государства признают друг друга по принципу круговой поруки — если перестать это делать, то будут ли признавать их сами граждане?

В международном праве говорится о «праве народов на самоопределение», а рядом с ним заходит речь о противоречащем «праве на обеспечение суверенитета». Дает ли политика государства, захватывающего чужие территории, его жителям право на сецессию — выход из его состава, если они с ней не согласны, или им остается лишь «играть в жизнь на оккупированной территории»? Что такое, вообще, «суверенитет»? В каких отношениях он находится, например, с институтом частной собственности? Почему земля принадлежит не только ее собственнику, но и кому-то, кто, стоя над ним, по праву своей силы решает, где провести по ней границу?

Классический кейс тут — пример Эльзас-Лотарингии, отошедшей к Германии в ходе войны 1870–1871 годов, поднятый теоретиком геополитики Виделем де ла Блашем. В своей работе «Восточная Франция» он задавался вопросом: будучи населенной французами, говорящими по-французски и являющимися собственниками ее земель и стоящих на них зданий, становится ли эта территория в действительности немецкой лишь оттого, что теперь так обозначена на картах? Более актуальный пример — противостояние Китая с его соседями, разворачивающееся в Южно-Китайском море с 2011 года до нынешнего времени. В его рамках КНР порою просто редактирует навигационные карты и обозначает территории безлюдных островов как свои. Но вместе с ними под руку попадают и богатые ресурсами прибрежные воды.

Могут ли в действительности государства, построенные на мифологии, монополии на насилие, не вполне ясно организованном «международном признании» и игре в создание социальных благ, действительно претендовать на территориальную целостность и требовать права на ее защиту или все это — не более чем игры эрзац-лотарингий?

Все еще могут: до тех пор, пока в их руках остается фактическая монополия на «легитимное» применение насилия, а общество, привыкшее к сложившемуся устройству мира, продолжает по инерции считать его единственно возможным. Лекарством от этого может стать развитие критического отношения к историческому процессу, изучение (и применение) альтернативных практик социального взаимодействия и эксперименты с общественной организацией, о которых мы и поговорим в следующем материале цикла — «Почему государствам стоит бояться микронаций».

«Что устарело, а что должно родиться, но еще не родилось в нашем случае? <…> Устарело — временное устройство, аранжировка общественного порядка, которое в течение последних двух столетий более или менее опиралось на то, что существует тесная, неразрывная связь — синтез между территорией, нацией и государством», — говорил в одной из своих лекций Зигмунт Бауман, социолог и исследователь новых типов общественных отношений. Далее он говорил, что видит одной из причин установившегося состояния «междуцарствия» — «interregnum», когда новое еще не осознанно и не создано, — инструментальный кризис современного социума: «Interregnum порождает важный вопрос, который состоит не в том, что надо делать, а в том, что если бы мы знали, что делать, то кто это сделает?»

Именно этими инструментами, о которых вопрошает Бауман, имеют шансы стать экспериментальные платформы организующихся на основании общих интересов малых пост- и внегосударственных образований.

C одной стороны, пространство власти все больше занимают наднациональные структуры: Евросоюз, ООН и их менее удачливые младшие родственники вроде Африканского союза, а с другой — нарастают мощь и влияние глобальных корпораций. Но и те, и другие наследуют государственническую логику с ее бюрократизмом, обезличиванием и циклопичностью. Именно развивающиеся снизу, органические, а не механистичиски-кафкианские локальные инициативы способны стать полем экспериментов для новых идей, на которых сможет быть построено новое мироустройство.

Микронации и виртуальные государства — в чем разница?

Микронации — это самопровозглашенные квазигосударственные объединения, претендующие на суверенитет. Часто они заявляют о себе через выпуск валюты или обозначение себя через свойственный государствам символический ряд: флаги, гербы и собственные документы. Обычно микронации игнорируются крупными государствами, на территории которых они находятся, из-за своей кажущейся незначительности и безопасности для существующего строя. Они могут быть объединениями жителей определенной территории, заявивших о своей независимости и противившихся политике окружающего их государства: например, как новозеландская Арамоана, созданная в ответ на строительство рядом с поселком алюминиевого завода, или сквотерские сообщества вроде копенгагенской Христиании, успешно вступившей с окрестным городом в симбиоз.

Виртуальные государства, в отличие от микронаций, организуются, в первую очередь, вокруг идей, обычно не имеют территориальных и атрибутивных претензий и являются на первый взгляд просто «кружками по интересам». Наиболее известные примеры таких союзов — NSK, объединяющая несколько художественных групп из Восточной Европы, и Виртленд, давший гражданство Джулиану Ассанжу в знак своей поддержки его проекта WikiLeaks. Виртленд заявляют о себе как о «первом государстве, базирующемся в Сети», однако стараются решить вопрос о приобретении территории в виде корабля в нейтральных водах для того, чтобы иметь больше возможностей для взаимодействия с традиционными участниками рынка международных отношений.

Однако зыбкость понятий — неотъемлемая часть существования тех экспериментальных структур, о которых мы говорим в этой статье.

Четкой границы, которую можно было бы провести между «виртуальными государствами» и микронациями, по всей видимости, не существует. Связано это с тем, что терминология, используемая их апологетами, еще недостаточно устоялась. Так, Алистер Боннетт, географ, занимающийся изучением новых форм государственного устройства и переосмыслением понятий границ и суверенитета, определяет любые «самозапускающиеся и самоорганизующиеся экспериментальные общества» как микронации.

Нам же кажется уместным разделить их по принципу отношения к необходимости наличия собственной территории: для первых территория по сути своей — самоцель и определяющий признак, для вторых же — не более чем инструмент взаимодействия с миром. Так, Княжество Силэнд, занимающее бывшую военно-морскую платформу у берегов Великобритании, предлагается определять как микронацию, а Виртленд, объединяющий своих членов на основании в первую очередь идей борьбы с понятием границ, — как виртуальное государство.

Особняком стоят инфраструктурные проекты, позиционирующие себя как платформы для создания «независимых областей»: например, калифорнийский Институт систейдинга, занимающийся рассмотрением технического обеспечения создания новых территорий в нейтральных водах. Есть еще и структуры, ненавязчиво и без громких заявлений пробующие на прочность доступный уровень независимости от государства, вроде города Сэнди-Спрингс в США, в котором все институты, кроме суда, полиции и пожарной охраны, существуют как частные организации.

На основании этого разделения можно заключить, что «микронации», с их склонностью к подражанию «настоящим» макрогосударствам — стремлением к международному признанию, выпуском валют и документов и прочими «играми во взрослых», — наименее опасны для сегодняшней картины мира. Впрочем, проблемы малых постгосударственных структур — тема для отдельного разговора, которым станет один из следующих материалов серии.

Сейчас же рассмотрим, чем они опасны для современной концепции государственности.

Свои правила

Вызов, который бросили традиционному укладу еще первые микрогосударства — Силэнд и Республика Минерва, — вызов игры. Несерьезность и некоторая, пожалуй, даже дурашливость, с которой Рой I, основатель Силэнда, подарил новую страну и титул принцессы своей жене на день рождения, а создатели Минервы заявили права на тихоокеанский риф, исчезающий под водой во время прилива, — смех против страха и дух авантюризма против оскала серьезности. Отказ играть по чужим правилам и создание своих — вот тот козырь, который есть у экспериментальных государств. В то же время это не чистое баловство: 1968 году Рой I не признал новых морских границ Великобритании — в которые попадала бывшая артиллерийская платформа, где и находится Силэнд, — встретив предупредительными выстрелами патрульные катера, направлявшиеся для ее демонтажа, и настоял на независимости своей маленькой страны, а игра в Минерву заставила соседнее «реальное» государство Тонга снарядить военную экспедицию (!) по захвату острова, которого половину времени в сутки вообще почти нет. Ну как военную: настолько же военную, насколько Тонга — государство.

Подрыв дискурса

Именно открытость к экспериментам — то, что могут предложить миру микронации и виртуальные государства. Боннетт говорит, что они «сбивают спесь с идеи государства, задавая вопрос о том, что такое нация», «создают теневой мир под поверхностью макрогосударств». Постановка вопросов, привычные ответы на которые въелись в сознание. Открытие новых возможностей объединения людей. Создание пространств свободы — офшоров, но офшоров в первую очередь не экономических, а идейных. Вот те возможности, которые несут с собой такого рода организации.

Внеструктурность и параллельность по отношению к крупным игрокам прекрасно сформулирована в Манифесте Виртленда, где говорится, что это «серьезное переосмысление категории самоидентификации в меняющемся мире. Идея Виртленда — страна, переступающая границы государств, не нарушая и не уменьшая их суверенитет». Так небольшая структура закладывает идеологическую бомбу под такой важный столп государственности, как территориальность.

Манифест продолжается словами о том, что «многие испытывают беспомощность, узнавая о действиях правительств их стран. Поэтому мы хотели бы создать место, где люди сами инициируют изменения, делающие мир лучше». Эта возможность альтернативы — не менее подрывная идея микрогосударственности.

Все это не только слова, Виртленд — настоящая непрерывно действующая лаборатория генерации новых идей и способов социального взаимодействия и самоорганизации.

Экспериментальность и офшорность

Офшорность экспериментальных наций — еще одно предложение, которое они делают заинтересованным людям. Причем речь идет в первую очередь не об экономике — она скорее в области альтернатив, рядом с отказом от не разделяемых гражданами налогов, — а о широких технологических и научных возможностях, которые потенциально могут предложить локальные постгосударственные структуры. Подобно тому, как в США технологические компании, разрабатывающие беспилотные автомобили, устремились в те штаты, где их использование легализовано, так же и микронации способны открыть новые горизонты возможностей для ученых и исследователей. Легализация наркотиков в Калифорнии или проведение экспериментов с их использованием на согласных на это пациентах в Израиле инициируют не только экономические прорывы, но и создают определенную «утечку мозгов» из регионов со строгим законодательством.

Но страшнее даже не «утечка мозгов», а «утечка пассионарности»: именно за людей, не ведающих границ и не желающих мыслить в их парадигме, — ученых, авантюристов-предпринимателей и просто тех, кто воспринимает себя «гражданами мира», — традиционным государствам предстоит конкурировать с этими «офшорами».

Редактирование генома человека в Китае заставило Великобританию разрешить подобные эксперименты — так же и вторжение микрогосударств в этически неоднозначные области способно поколебать позиции, которых придерживаются крупные международные игроки. Браки с роботами. Доступ к высокорисковой кибер- и биоимплантации. Совместное владение и шейринг. Право на оружие. Свободная Сеть. Беспилотная техника. Новые формы правовых и социальных отношений. Пространство, в котором постгосударства смогут экспериментировать огромно. Но для начала им предстоит выйти из-под юрисдикции «старших братьев». В этом могут помочь морское право и организации, разрабатывающие логистические решения для полисов, существующих в нейтральных водах.

Систейдинг

Нейтральные воды — пространство не настолько свободное, как может показаться человеку неискушенному. Например, тот же Силэнд возник в числе прочего из-за того, что его основателям пришлось отказаться от идеи создания пиратской радиостанции: несанкционированное вещание из нейтральных вод было ограничено поправками в британское законодательство, а позже запрет на него стал общепринятым в международном морском праве.

Однако, несмотря на подобного рода ограничения, море — пространство куда более свободное, чем государственные территории на твердой земле. Например, на круизных судах действуют принципы «закона согласно договору» и частного арбитража. Причем это уже действующая модель: Джо Квирк в своей недавно вышедшей книге пишет о том, что, несмотря на то, что ни круизные компании, ни их клиенты еще не сообразили, что можно использовать потенциал действующего в море договорного права для политических и социальных экспериментов, уже существует довольно широкая прослойка людей, буквально живущих на лайнерах, — круглогодично путешествующие пожилые люди. Наблюдая за социальными взаимодействиями этих путешественников и экстраполируя их поведение на развивающиеся проекты независимых морских платформ, Квирк берется утверждать, что эта свобода создает не условия для нового Дикого Запада, а возможность более качественного сближения и объединения людей.

Кроме теоретиков «выхода в море», есть и те, кто занимается практическими разработками и создает инфраструктурные проекты. Так, калифорнийский Институт систейдинга, вдохновленный примером Силэнда и основанный создателем PayPal Питером Тилем и экс-инженером Google Пэтри Фридманом, занимается проектированием технических решений для освоения невостребованных государствами нейтральных морских территорий и оставляет выбор форм управления ими конечным пользователям.

В своем заявлении представители Института говорят: «Нас интересует создание новых городов, новых пространств, потому что они, как мы считаем, предоставят возможность совместной жизни экспериментальным сообществам, а мы тестируем способы совместного проживания, которые раньше не были испробованы». Технологическую составляющую работы Института обеспечивает голландская компания DeltaSync, опирающаяся на разработки своих соотечественников Dutch Docklands, уже порядка десяти лет успешно занимающихся строительством искусственных островов в Арабских Эмиратах и развертыванием системы гигантских плотов на Мальдивах. Спрос на систейдинг-решения растет вместе с предложением: так, о возможности вывода своих компаний в нейтральные воды после победы на выборах Дональда Трампа заявляли несколько представителей Кремниевой Долины, в то же время эти проекты открывают путь к мечте криптоанархистов — находящемуся за пределами доступа государственных властей «информационному убежищу», зоне свободной Сети.

Первый действующий проект Института систейдинга — плавучий город Артизанопулис — начнут строить недалеко от острова Таити в 2019 году. Соглашение с правительством Французской Полинезии уже подписано. Расчетное население «первой очереди» полиса — 250–300 человек.

Независимость и сепаратизм в истории

До того как в XVIII веке начали оформляться в привычном для нас виде национальные государства, за основу концепции которых бралась принадлежность жителей к некой культурной или — реже — этнической общности, проблема того, что сейчас называется «сепаратизмом», была довольно условной, равно как и вопрос «самоопределения народов». Дело в том, что государства в то время формировались довольно случайно, их рубежи перекраивались династическими союзами и оружием, а вдобавок они еще и не были структурами однородными.

Да, формально на картах изображались те или иные границы, а определенные люди назывались королями, а в некоторых случаях и императорами. Однако де-факто в случае с крупными образованиями родственные связи правителей, переплетения их интересов и подконтрольность таким внешним институтам, как Святой Престол, делали такое деление достаточно условным. В то же время едва ли не половина европейских территорий того времени представляли собой разрозненные герцогства, княжества и баронства. Иногда они формально считались единой структурой, как Священная Римская империя, а зачастую и нет — как вечно противоборствующие города-государства Аппенинского полуострова.

Крупные государства, в свою очередь, объединялись не на каких-то естественно обоснованных принципах, а зачастую как придется. После распада Римской Империи более сильные вожди подчиняли слабых, территории переходили из рук в руки, и особой логики за этим не стояло. Разве что свое слово говорила география, на пути одних воздвигая горы, а другим отдавая под власть острова.

Сам по себе переход к государственности очень хорошо описывается через теорию «стационарного бандита» — военного вождя, который понимал, что взимание налогов является более выгодным и стабильным источником дохода, чем постоянные набеги на соседние земли. С ростом амбиций и возможностей правителей контролируемые ими территории росли — где-то более удачно, а где-то менее — в зависимости от их собственных талантов, удачи, окружающей обстановки и отношений с соседними властителями. Особую роль играло и благоволение к самопровозглашенным «королям» церковных властей, которые почти сразу взяли на себя обязанность обеспечивать их легитимность через «божественное признание».

Эти условия, которые в учебниках истории называются «феодальной раздробленностью», позволили появиться, например, трансграничному торговому союзу купеческих городов Северного и Балтийского морей —Ганзе. Они же породили феномен независимости университетов, с появлением национальных государств вставших у тех костью в горле. В некоторых местах, например в Сорбонне, традиция студенческих свобод сохраняется до сих пор.

Однако уже в XV веке мы можем встретить пример того, что сегодня было бы названо «сепаратизмом», — основанное на религиозных мотивах объединение нескольких городов на юге Чехии. Протопротестантское движение гуситов охватило поначалу всю страну, но радикальная ветвь движения обосновалась в Таборе, к которому присоединились несколько окрестных городов. Целью, которую ставили перед собой представители этой ветви гусизма, было строительство Царства Божьего на земле в соответствии с их представлениями. Как часто бывает в таких случаях, «строительство» сопровождалось сожжениями монастырей и выкидыванием городского чиновничества из окон. При этом табориты не только успешно отражали усмирительные нападения европейского рыцарства, вдохновленного на борьбу с ересью, но и организовывали наступательные военные действия, вторгаясь на территории соседних государств.

Это движение, безусловно, является важным примером изменения государственности (и границ) снизу, а не по воле власть имущих.

Однако важно понимать, что на фоне тогдашней «международной политики» это событие было не таким ярким, как его можно представить, читая учебник истории: Европу и без того раздирали войны, а территории достаточно регулярно переходили из рук в руки.

С наступлением эпохи национальных государств и постепенным переходом от монархической власти к различным формам демократии границы более-менее закрепились, и вид политической карты Западной Европы XVIII–XIX веков оставался почти неизменным за исключением периода Наполеоновских войн. Все изменилось с началом XX века.

XX век: новые границы и новые государства

Первой ласточкой сомнений в реальности понятия «суверенитет» и принципах работы государственных границ послужила работа Виделя де ла Блаша «Восточная Франция», о которой мы рассказывали ранее. Автор ставил вопрос о том, как определить национальную принадлежность жителей Эльзаса-Лотарингии, понимая, что они по всем признакам остаются французами, а территория, на которой они проживают, считается принадлежащей Германии.

После Первой мировой войны эти земли вернулись к Франции. Тогда же на карте возникли и новые государства. Часть из них появилась путем выделения территорий более крупных образований, как, например, Австрия и Венгрия, часть — напротив, слиянием небольших государств, как это произошло с Югославией. Появилось и несколько новых государств, созданных по национальному признаку: например, Латвия, Литва, Эстония и Финляндия.

В то же время часть государств возникла и вовсе за столом международных переговоров, названных Парижской конференцией, как это было с новосозданным Королевством сербов, хорватов и словенцев, позже ставшим Югославией. Пока же эти переговоры не были завершены, некоторые территории находились в подвешенном состоянии. Формально они не были под властью ни одного из игроков геополитического рынка, как это было с Республикой Фиуме, ставшей на 16 месяцев вотчиной поэта и героя Первой Мировой Габриэле д’Аннунцио: он захватил город, ранее принадлежавший Австро-Венгрии, для того чтобы передать его Итальянской Республике — которая от «подарка» отказалась.

Вместе с европейскими границами менялась и принадлежность колоний в Африке и на Ближнем Востоке. Настоящий же бум подобного «перекроя сверху» пришелся на период после Второй мировой, когда Европу делили победители в войне, а бывшие колонии обретали независимость (а колонизаторы избавлялись от ставшего неподъемным балласта). Однако их границы чертились в европейских столицах по линейке, без ориентации на этнический состав создаваемых государств и культуру народов, их населяющих, что привело впоследствии к масштабному кровопролитию.

Две границы на одной карте

Одной из таких стран, созданных волей европейских правительств, стал Израиль. Его современная история началась еще в 1917–1922 годах, когда сначала было опубликовано письмо британского министра иностранных дел Бальфура, где говорилось о том, что Великобритания «смотрит положительно на основание в Палестине национального дома для еврейского народа», а затем Британия получила от Лиги Наций мандат на управление этими территориями. Мнения населяющих регион арабов никто не спрашивал. На деле происходящее было не более чем попыткой реализации одного из колониальных стратегических решений Империи. В рамках мандата предполагалось, что народ, «который еще не способен существовать самостоятельно», будет жить на аннексированных у арабских стран территориях под управлением британской короны. Еврейские общины как в Европе, так и на палестинских территориях стремились оказать давление на колониальное правительство и Лондон — но не слишком успешно. Однако Вторая мировая война и Холокост заставили мировое сообщество пересмотреть эту ситуацию, и в 1948 году после войны с соседними странами, противящимися созданию национального еврейского государства, была провозглашена независимость Израиля.

За этим последовали многочисленные военные столкновения и войны, а также возникновение Палестинской автономии на территориях Западного берега реки Иордан и Сектора Газа. До десятых годов XXI века эти территории даже формально не были признаны независимыми (и технически до сих пор не являются тем, что на международном языке называется «государством»). Однако уже за несколько десятилетий до этого, с момента окончания Шестидневной войны, на международных картах стали обозначаться две границы: юридическая и существующая по факту.

Как карты отстают от истории

Это стало первым в Новейшее время прецедентом несоответствия политических карт реальному положению вещей. К тому же в картах арабских стран граница проложена по территориям, принадлежавшим Египту и Иордании до 1967 года, а в израильских ситуация обратная: никакой Палестины там не признают.

Позже, в начале 1990-х годов, карты также стремительно стали отставать от происходивших в это время изменений структуры африканских стран. Так, Сомали, уже давно не являющееся единым государством, лишь несколько лет назад стали обозначать как Сомали и Сомалиленд, тогда как фактически там можно насчитать от трех до пяти государств.

Не успела попасть на карты и сепарированная туарегами часть Мали, названная Государством Азавад. Оно просуществовало несколько месяцев 2012 года, пока в ходе неудачной политической игры не было захвачено исламскими террористическими группировками, провозгласившими его Исламским государством Азавад — которое также не добралось до карт. Уже несколько месяцев спустя интервенция ООН позволила вернуть ИГА в состав Мали — однако не признавать, что оба этих государства реально существовали, можно только будучи формалистом, вцепившимся в документы, которые регламентируют международное признание. Но то, что изображают в атласах до сих пор, диктуется именно таким международным признанием — как бы далеко от реальных обстоятельств ни оказывались начерченные там границы стран, «суверенитет» которых признан международным сообществом.

Источник

Короткий URL: http://alter-idea.info/?p=22677

Добавил: Дата: Июл 6 2017. Рубрика: Стратегии. Вы можете перейти к обсуждениям записи RSS 2.0. Все комментарии и пинги в настоящее время запрещены.
Loading...
Загрузка...

Комментарии недоступны




Загрузка...








Карта сайта