Русский мир объединенной Европы

2016 год может стать роковым для политического единства Европы. Дело даже не в геополитических распрях между западным миром и Россией, а в идеологической импотентности Брюсселя сформировать внятную конституционную повестку дня для всех участников Евросоюза. Излишняя бюрократизация, беженцы, российское информационное давление, Brexit, итальянский референдум, натиск правых радикалов, кризис либеральных и левых идей, угроза прихода к власти националистов и изоляционистов, — все это факторы, стимулирующие усложнение и без того спрутообразных бюрократических пут ЕС. Брюссель просто не в состоянии ответить на вызовы архаичной геополитики Москвы, да и, честно говоря, не имеет для этого достаточных институциональных механизмов и рычагов влияние на стремительные перемены во вне-европейском пространстве.

К тому же победа Трампа, провал обамовского проекта трансатлантической торговли, возможный уход Вашингтона из Восточной Европы, — все это не вселяет особых надежд. Особенно для прибалтийских государств и стран ЦВЕ, которые в своей внешней политике все-таки больше ориентировались на американскую, нежели европейскую столицу. Вспомним также, что указанные проблемы возникли не сегодня и не вчера.

Провал европейской конституционного проекта несколько лет назад должен был заставить брюссельских демократов задуматься: что нас объединяет, кроме общего рынка и – частично – единой валюты? В том-то и дело, что политикой внутри объединенной Европы никогда не пахло, а объединить бывшие колонии, империи и нейтральные государства, как показал опыт того же Советского Союза, очень сложно, если практически невозможно.

Для этого должны быть основания – примерно равный экономический потенциал, промышленная специализация и совместимость ценностного пространства с предполагаемой конституционной моделью. Что общего между Болгарией, Грецией, Португалией, Германий и Данией? Будем откровенны: в принципе, ЕС – это тот же Генуэзский союз, к которому все остальные члены присоединялись с середины 20 века, сначала по соображениям идеологического, а затем уже политического противостояния с Белокаменной.

А украинский кризис толькоподтвердил, что «мирного» концепта развития у Европы нет. И тут два варианта: либо Московия уходит с исторической арены, предоставляя стартовые позиции для новой и старой Европы перестроить свое политическое пространство, сделав его по настоящему единым, либо разъединиться, чтобы потом снова объединиться, но уже на честных основаниях, без учета факторов политической или геополитической целесообразности.

Российское влияние

Цели Кремля, как говаривал в свое время Никита Хрущев, предельно ясны, задачи определены. Цель – воссоздание империи в рамках 1913 года, — в противном случае семпл «крымнаш» так и останется метафорой землесобирательских надежд. Беда ведь в том, что ряд территорий уже успели убежать под натовский зонтик, а другие провинции почему-то не хотят присоединяться к «русскому миру», как им на Донбассе, в Крыму, Сирии и Черногории не объясняй. Да и с задачами вышла неувязочка: в Москве ведь не могут не понимать, что русский в Украине и русский в России – это несколько разные русские.

К тому же первоначально – в марте-апреле 2014 года – на борьбу с русским вторжением встали в первую очередь те же русские, — «Донбасс», «Азов», «Торнадо» были ведь практически «русскими» батальонами. Украинских добровольцев, как не удивительно, было недостаточно, да и расчухались они только к началу лета, когда бои с русскими оккупантами шли полным ходом.

А тут еще притормозила идеология. Для понимания ситуации, наверное, нужно сделать маленькое историческое отступление, и вернуться в середину 17 века, в период восстания под руководством Богдана Хмельницкого. Точнее говоря, в январь 1654 года, когда принималось злосчастное Переяславское соглашение. На тот момент с точки зрения конституционного права Украина представляла собой условную «парламентско-президентскую» республику, где базовые решения утверждали верхняя палата – рада полков и нижняя палата – виче. Гетьману в этом отношении доставалась лишь символическая роль подписать бумаги.

Однако если виче путем несложных манипуляций со стороны Хмельницкого проголосовало за переход под власть «православного царя», то полки отказались ему присягать. Кроме того, саму присягу подписал Хмельницкий и еще 284 человека, грубо говоря, его администрация. Мнения виче никто не спрашивал, — тем более что на нем отсутствовали представители крестьян, мещан и духовенства. Что касается полков, то зафиксировано 3 из 12 подписей. Патриарх Сильвестр Косив также отказался подписать предложенный Хмельницким документ, а без его подписи любой международный договор считался недействительным. Подписей российской стороны вообще не было. Сам договор составлялся уже потом, его текст не обсуждался, первоначальный вариант, как утверждает Грушевский, безнадежно утерян.

Но нас интересует три момента. Первый – мотивация о «верности православному царю» говорит о том, что выбор Москвы был выбором религиозным, а не политическим. Второй — на верность Кремлю присягала казацкая верхушка, тогдашняя элита, но не Запорожская Сечь. Третий – для Москвы обладание Киевом было и остается важным не столько с геополитической, сколько с исторической точки зрения. Без Киева Московия – это Орда, не имеющая с Русью ничего общества. Собственно говоря, именно Киев смог сконструировать кремлевскую сказку о трех «братских народах», — в противном случае Кремлю никогда бы не удалось доказать «русскость» своего происхождения, а тем более стать Российской империей.

После того, как в 1917 году Российская империя распалась, УНР не могла предложить внятную идеологию простому народу. Государство, как и в период Хмельницкого, существовало на уровне парламентской элиты, но не более. Институциональным строительством никто не занимался, проект общественного договора (конституции) никто и не думал создавать. Что сделали большевики? Они как раз и предоставили справедливую для народа идею коммунизма, которая сама по себе оказалась антиэлитной. Что из этого получилось, — другой вопрос. Но, помимо всего прочего, она предоставила и антирелигиозное решение — мистическая связка «русское-православное» была разорвана. Что, в свою очередь,позволило создать предпосылки для новой, сугубо гражданской самоидентификации украинской нации.

А что Путин? Он произвел ребрендинг самоидентификации наоборот, — отказался от  гражданской в пользу старой, мистико-православной. Идеологическая догматика «самодержавие, православие, народность» опосредовано через нацистскую концепцию арийской расы, трансформировалась в теорию «русского мира».

Но в том-то и беда для Москвы, что такая парадигма действует только в ордынских границах, а в Украине она получила совершенно противоположный эффект: именно народ, в том числе и пресловутое «русскоязычное население», сумел определить для себя параметры будущего, неэлитного государства.

Да, элитный, кремлевский проект продолжает действовать, но он уже не имеет внутреннего идеологического стержня. Хотя Кремль продолжает жить в имперских грезах: вхождение столицы Украины в состав «русского мира» означает укоренение России как промоутера мирового православия, а значит и геополитических практик конца 19 века. В том-то и дело, что «русский мир» не стал для украинцев новой псевдорелигией, и в этом отношении мы должны быть благодарны как Ленину со Сталиным, так и Путину.

Европа, в свою очередь, не хочет ни империй, ни войны, ни идеологий. Она хочет, чтобы ее оставили в покое. Сознательный отказ от политики – это отказ и от геополитики, и от своего имперского прошлого. Но международные отношения нельзя строить исключительно на экономике и без навязывания «общеевропейских ценностей», в том числе силовым путем.

К чему приводит инструментарий «мягкой силы», мы видим на примере беженцев и нежелании последних интегрироваться в европейское культурное пространство, чем и воспользовалась Россия, искусственно провоцируя разрастание сирийского конфликта. Европе нечем ответить на новые вызовы, да она особенно не желает создавать новые границы: проще уж отдать ту Украину с Молдовой, чем заниматься проблемами собственной безопасности. Только ведь беда. Именно бюрократизм Брюсселя произвел международные правила, обязательства и правовые механизмы, которые уже при всем желании не проигнорируешь вне зависимости от результатов выборов в отдельно взятой стране и личных взглядов чиновника, занимающего ту или должность. Тут уж действительно вопрос: быть или не быть Евросоюзу – вот в чем вопрос…

По ту сторону Стены

Вот как раз в Кремле прекрасно осознают вне-политическую, вне-идеологическую, вне-идентификационную сущность Европы. Неправда, когда говорят, что у Путина нет идеологии. Она как раз есть, это у Европы нет идейного видения окружающей реальности. Отсюда и постоянные разговоры об отмене санкций, потому что «экономически невыгодно». Фермеры протестуют, коррупционные энергокомпании, автомобилисты, торговые сети и т.д.

Брюссель не понимает, что «антироссийское» сегментирование европейского пространства просто жизненно необходимо, иначе «общеевропейский дом» развалится. Бывшие социалистические страны и советские республики все равно будут искать общую формулу безопасности, ибо страх самосохранения двигает прогресс и желание жить.

И если все остальная Европа пойдет на смягчение своей позиции, — как же так, европейский континент не может существовать без Московской Орды! – то и геополитическая реакция будет мгновенной. Польше, Прибалтике, Финляндии и Швеции нужны железные гарантии безопасности, Украина не пойдет на смягчение своей позиции в Минске (для украинской элиты означает падение «их» государственности), да и Молдова с Грузией не смогут найти экономический компромисс с РФ.

Просто потому, что время компросиссов ушло, а Москве необходимо абсолютное геополитическое господство, а не экономика. Да и что Кремль может дать взамен территорий? Технологии? Инвестиции? Гарантии безопасности и стандарты международного права? Так были уже Приднестровье, Южная Осетия, Абхазия, Народный Карабах, Крым, Донбасс. Россия — это экономическая пустышка, ресурсный фейк, кормящий мир сказками о величии собственного прошлого.

К тому же для того, чтобы договариваться, нужно иметь общую точку опоры. Но когда с одной стороны господствует экономика, внеидеологичность, аполитичность, антиимпериализм, а с другой – нацизм, геополитика и фантазии о мировом господстве, которому нет границ, то и предмета переговоров нет. Как нет и объекта, если брать во внимание «украинский вопрос». Одним право не позволяет, другим – скрепы. Жить на границе между Европой и Ордой просто стремно…

Короткий URL: http://alter-idea.info/?p=16901

Добавил: Дата: Дек 6 2016. Рубрика: Геополитический контекст. Вы можете перейти к обсуждениям записи RSS 2.0. Все комментарии и пинги в настоящее время запрещены.
Loading...
Загрузка...

Комментарии недоступны

Загрузка...
Карта сайта
Войти | Дизайн от Gabfire themes