Украина: закономерности распада

В общем и целом эта статья была написана перед самым началом «евромайдана» и «еврореволюции», когда никто  — или почти никто, включая меня самого, — не ожидал и не предсказывал ничего подобно-го. Все последовавшие за этим месяцы я пытался понять, стоит ли вно-сить в текст статьи какие-либо изменения и не опровергают ли события, произошедшие после ее написания,  те идеи, которые я в ней развиваю.

В конце концов я пришел к выводу, что нет, не опровергают и что мож- но оставить все как есть. Хотя совсем уж игнорировать последние со- бытия было нельзя. Поэтому я добавил в окончательный вариант статьи несколько коротких абзацев и одно «ключевое слово». Слово это было, как легко догадаться, «евромайдан».

Однако почему же такие, казалось бы, значительные события поч- ти не повлияли на содержание статьи, посвященной анализу происходя- щих на Украине политических процессов? Надеюсь, из сказанного ниже это станет понятно.

Любой анализ,  в том числе и политологический,  осуществляет- ся в рамках некоторой парадигмы.  Под парадигмой я понимаю некую общую установку исследователя по отношению к тем или иным фено- менам и процессам, так сказать, призму,  через которую он смотрит на мир. Парадигма, очевидно, не сводится к какому-либо факту или даже всей их совокупности. По сути, парадигма — это то, что присоединяет- ся, «навешивается» на них.

Помимо отношения к тому или иному феномену (например,  как к «позитивному» или «негативному»), выбор парадигмы определяет, насколько точны будут наши прогнозы, какое количество релевантных феноменов  мы сможем объяснить,  сколь логичными  будут выглядеть наши объяснения и как мы будем себя вести в той или иной ситуации. Другими словами, парадигма определяет то, как мы мыслим.

Следует заметить, что некоторые парадигмы стали для нас до та- кой степени привычными и естественными, что мы просто не в состоя- нии себе представить, как можно мыслить вне их рамок.

Каждая парадигма снабжает нас особым словарем1.

Последние несколько столетий одной из наиболее значимых для европейской науки была парадигма  развития  (становления). Эта па- радигма предполагает,  что человечество движется в направлении  всебольшего совершенства (богатства, счастья, удовлетворенности, струк- турированности, разумности и т.д.), и каждое последующее состояние общества рассматривается как более «продвинутое», нежели предыду- щее (естественно, незначительные, временные флуктуации не исклю- чаются).

 

NB! Как известно из истории, так было не всегда. Например, в Сред- ние века в Западной Европе главенствовала иная парадигма, кото- рую можно назвать эсхатологической. В индуизме же до сих пор считается, что каждая последующая эпоха в истории человечества хуже предыдущей.

Не берусь оценивать эту парадигму в целом и ее адекватность применительно к истории человечества вообще (хотя что такое «чело- вечество вообще» — тот еще вопрос!), однако могу предположить, что в достаточно большом числе случаев упорство в следовании ей способно привести к значительным погрешностям в оценке тех или иных тенден- ций. В частности, в случае государств, образовавшихся на территории бывшего Советского Союза.

Кратко ситуацию с этими странами, какой она предстает со стра- ниц научных журналов, можно описать так.

В 1991 г. Советский Союз разваливается, и в бывших советских республиках начинается интенсивное государственное строительство. Где-то оно идет более успешно, где-то менее, где-то совсем плохо. Некоторые страны — в том числе и Украина — иногда квалифицируют- ся как «failed states»2.

Аналогично тому, как характеризуются изменения в этих госу- дарствах в целом, характеризуются и изменения в различных их подси- стемах (в экономике,  политике, социальной сфере). Соответствующий дискурс включает словосочетания типа «развитие рыночных отноше- ний», «эволюция партийной системы», «партийное (государственное) строительство» и т.п.

Важно отметить, что дискурс  развития  существует параллельно с описанием конкретных фактов, указывающих на постоянное ухудше- ние положения дел во всех подсистемах упомянутых государств. Причем подобный дискурс порождают не только официальные лица, но и пред- ставители научного сообщества.

Вероятно, не в последнюю очередь (если, конечно, исключить случаи откровенной пропаганды, интеллектуальной лени или привыч- ки) это связано с тем, что развитой концепции распада  не существует. То есть, у нас нет концепции, в которой бы модели деградации и упадка описывались столь же детально, как и модели развития. А раз так, то и производить дискурс распада, настолько же хорошо структурирован- ный,  как и дискурс развития,  оказывается невозможно.  Ведь хорошо структурированный дискурс может быть порожден только развитой тео- рией3. В дальнейшем я еще вернусь к этому вопросу.

Наличие огромного числа фактов, свидетельствующих о ката- строфическом  состоянии  большинства отраслей экономики,  социаль- ной сферы и т.д., является серьезным основанием для того, чтобы усо- мниться в правомерности использования риторики развития, а тем са- мым — и в адекватности соответствующей парадигмы. Серьезным, но недостаточным. Ведь, как давно уже показал Имре Лакатос, даже иссле- довательская программа  не может быть отброшена как неадекватная только потому, что имеются факты, вроде бы опровергающие вытекаю- щие из нее выводы4. Парадигма же — во всяком случае понимаемая так, как я ее понимаю, — есть нечто гораздо более абстрактное, чем теория или исследовательская программа, а значит, она еще менее уязвима со стороны фактов. Поэтому единственное оправдание парадигмы, кото- рая будет представлена ниже, — это сама ее возможность, точнее, воз- можность выстраивания на ней, в ее контексте некоторой непротиворе- чивой концепции. Если эта концепция будет вполне успешно объяснять множество  фактов,  которые  объясняются  теориями,  базирующимися на парадигме развития, то уже одно это будет весомым основанием не отбрасывать ее как неадекватную. Если же она будет объяснять фак- ты, которые эти теории объяснить не в состоянии (а также предсказы- вать то, что они предсказать не могут), то у нас будут все резоны пола- гать, что на данном этапе эта парадигма предпочтительнее парадигмы развития.

Итак,  в дальнейшем  я буду исходить из того, что большинство процессов, происходящих в странах, образовавшихся на территории бывшего СССР, должны рассматриваться как процессы деградацион- ные,  как процессы распада, разрушения (а не развития,  становлении и т.п.). Другими словами, я буду предполагать, что распад  СССР  еще не завершился  (и, возможно, далек от завершения).

Опираясь на эту гипотезу, я попытаюсь проинтерпретировать не- которые процессы, идущие на Украине (коль скоро украинская специ- фика мне знакома лучше всего).

Однако прежде чем переходить непосредственно к анализу этих процессов,  необходимо сделать одно важное замечание. Оно касается вопроса о приоритетной  сфере, то есть о сфере, процессы в которой первичны по отношению к процессам, развертывающимся в других сферах. В марксизме — если о нем все еще можно говорить всерьез — приоритетной сферой (или «базисом») являются экономические от- ношения.  Все остальное — культура, политика  и прочее — это «над- стройка».

Я полагаю, что в общем случае говорить о приоритетной  сфере нельзя. По крайней  мере, если употреблять это понятие так, как оно только  что было  употреблено. Чаще  всего мы  имеем  дело с множе- ством  параллельно  протекающих  процессов,  определить  среди кото- рых «основной» практически невозможно (его может вообще не быть). Что правда, некоторые из этих процессов оказываются более заметны- ми, более измеримыми,  чем другие. Экономические  процессы как раз таковы — в отличие от процессов в сфере культуры, искусства, поли- тики, i.e. в «надстройке». Соответственно, когда речь заходит о причи- нах тех или иных изменений, сферой, ответственной за них, объявляют именно ту, изменения в которой первыми бросаются в глаза.

Не последнюю роль в этом, вероятно, играют и наши представ- ления об иерархии человеческих потребностей, наиболее наглядно отраженные в пирамиде Маслоу. Однако линейность связи между про- цессами, происходящими  в такой сверхсложной системе, как общест- во, и потребностями отдельного человека, на мой взгляд, далеко не очевидна.

Возможно также, что мы зачастую имеем дело с элементарной ло- гической ошибкой: post hoc ergo propter hoc. Если изменения в некото- рой сфере замечены или действительно начинают происходить первы- ми, то изменения  в других сферах почти автоматически объявляются их следствиями. В относительно простых случаях подобная логическая ошибка  либо  вообще  не  совершается,  либо  быстро обнаруживается, в случае же общественных процессов,  как правило — чрезвычайно сложных, ее осознают редко.

Не следует забывать и о давлении традиционной формы построе- ния научного (или квазинаучного) текста, которая требует выстраива- ния причинно-следственных  цепочек и описания реальности как сово- купности подобных цепочек. Эта форма, кстати говоря, является в свою очередь коррелятом другой чрезвычайно влиятельной парадигмы, кото- рую условно можно назвать «парадигмой причинности», предписываю- щей всегда искать причины вещей и явлений (от себя замечу, что если такие причины найти не удается, то в качестве них часто берутся первые попавшиеся факторы).

При всем том я вовсе не утверждаю, будто выводы, полученные при опоре на идею приоритетной сферы, обязательно неверны. Я лишь утверждаю, что теоретические основания базирующегося на ней подхо- да недостаточно прочны.

Однако не можем ли мы использовать некую сферу и происходя- щие в ней процессы  как  своего рода индикатор  состояния  общества в целом, то есть как репрезентацию тех процессов, измерить параметры которых (да и зафиксировать сами процессы) не так просто? Думаю, это мы себе позволить можем. Главное, так сказать, философское  основа- ние для этого — единство мира, неразрывность всех его частей.

Если такой репрезентирующей сферой выступает экономика, достаточно замерить лишь несколько параметров, чтобы узнать, в ка- ком состоянии находится общество. Правда, о причинной связи между процессами, происходящими в экономической сфере, и процессами, идущими в других сферах, в этом случае можно говорить только мета- форически.

Вряд ли можно утверждать, конечно, что процесс распада, о кото- ром идет речь в настоящей статье, начался в экономической сфере (хотя многие  это  явно  или  неявно  предполагают) и  породил  аналогичные процессы во всех остальных. Вместе с тем можно совершенно точно сказать, что именно в этой сфере он стал заметен раньше всего, именно в ней он наиболее очевиден сегодня.

Что будет, если,  руководствуясь приведенными  соображениями, мы попытаемся избежать выстраивания причинно-следственных связей там, где для этого нет достаточных оснований? Не получится ли так, что у нас в руках окажется множество не связанных друг с другом «хвостов», о которых можно будет наверняка  сказать лишь то, что все они при- надлежат одному «чудовищу», скрывающемуся под кличкой «распад»5. И как будет выглядеть соответствующий текст? Ведь общепринятые па- радигмы (некоторые из которых я уже упомянул) не только задают опре- деленные стандарты научности, но и обеспечивают исследователя сред- ствами выражения его мыслей. При отсутствии сколько-нибудь разви- той парадигмы (как в рассматриваемом случае) становится в принципе невозможно  сформулировать результаты размышлений  — ни хорошо, ни плохо.

Думаю, выход из ситуации содержится в обозначенном выше спо- собе проблематизации.  А именно:  можно строить рассуждения таким образом, будто какая-то из сфер (экономическая,  политическая,  соци- альная, культурная и т.д.) действительно является приоритетной, но при этом «держать в уме», что это всего лишь метафора. Или — другой ва- риант, тоже вытекающий из уже сказанного, — рассматривать эту сфе- ру как индикатор, то есть как сферу, изменения в которой указывают на аналогичные изменения в других сферах.

Далее я буду использовать и первый, и второй подход, выбрав в ка- честве приоритетной экономическую сферу — отчасти по уже упомяну- тым выше причинам (в том числе ввиду удобства измерения экономи- ческих показателей), отчасти по традиции. Хотя, повторю, в этой роли может выступать практически любая сфера.

Итак, сделав эти предварительные замечания, вернусь к основной своей теме. Начну с партийной системы.

После 1991 г. на Украине образовалось множество партий самого разного толка. Этот факт можно расценивать — что и делается в рамках парадигмы развития — как свидетельство большей свободы, демократи- зации и т.п. Но его можно интерпретировать и по-иному, а именно как результат распада «украинского филиала» КПСС.

Действительно, костяк, верхушку большинства сколько-нибудь се- рьезных украинских партий до последнего времени составляли выходцы из партийных и комсомольских организаций СССР разного уровня. Что касается идеологического разнообразия этих партий (чаще всего мни- мого), то оно может быть без труда объяснено случайными обстоятель- ствами. Например,  тем, с какой именно сферой были связаны в про- шлом их «учредители»  — с тяжелой промышленностью, ВПК, сельским хозяйством, образованием и т.п.

В силу такого своего происхождения многие из этих партий не имели  и  не  имеют той поддержки,  на  которую вроде бы позволяют рассчитывать их «идеологии». Этим же обусловлена та легкость, с кото- рой их лидеры изменяют своим партийным программам.

Теперь о несостоявшейся  двухпартийности.

Одно время среди украинских политологов и политиков было рас- пространено мнение, что довольно скоро украинская партийная систе- ма станет двухпартийной. На роль составляющих этой системы прочили Партию регионов и Блок Юлии Тимошенко6. Как известно, двухпар- тийности не получилось. Предлагаемые объяснения причин такого по- ворота событий чаще всего базируются на современной западной тео- рии партий. Однако, на мой взгляд, самое простое объяснение может быть дано именно в рамках парадигмы распада.

С момента «официальной смерти» СССР экономическое  поло- жение Украины  в общем и целом ухудшалось (некоторая  стабилиза- ция или, точнее, уменьшение крутизны падения после обвала в начале

1990-х годов просто несколько завуалировало это падение, сделало его не столь очевидным).  Вследствие этого на протяжении  всего периода независимости количество более или менее серьезных партий, которое украинская экономика  могла себе позволить, неуклонно сокращалось. В конечном итоге на Украине осталась только одна такая партия — Пар- тия регионов. Можно сказать, что к 2013 г. украинская партийная си- стема превратилась в систему с единственной  выжившей  партией  — а не, например, доминантной, как считали некоторые украинские по- литологи7. Но в результате событий конца 2013 — начала 2014 г. и Пар- тия регионов, похоже, утратила такой свой статус — скорее всего, окон- чательно.

В связи с только что сказанным стоит отметить, что с некоторых пор любые выборы на Украине — хоть парламентские,  хоть местные, хоть президентские — стали соревнованием между непрерывно слабею- щими игроками, различающимися между собой лишь по степени своей слабости.

Деградация, примитивизация политической сферы помимо про- чего привела к тому, что значительное число людей, достаточно обра- зованных для того, чтобы занимать государственные должности, ока- залось за бортом политической жизни. Замечу, что образование они получили в СССР или сразу после его кончины, то есть изначально го- товились для работы в системе куда более сложной, чем та, в которой им в действительности пришлось жить и в которой им — в силу «излиш- ней образованности» — места не нашлось. Эти люди сформировали ре- зервную  политическую армию, аналогичную резервной армии  труда. И  эта политическая  армия,  похоже, так и останется резервной  (коль скоро деградация всех сфер украинской жизни продолжается).

Парадигма распада позволяет по-новому взглянуть и на так на- зываемую эпоху первичного накопления капитала, как часто именуют несколько первых лет после распада СССР8. С точки зрения этой пара- дигмы, первичное накопление капитала происходило в СССР (правда, капитал  тогда был не частный,  а государственный).  В 90-х же годах XX столетия этот капитал  был просто приватизирован.  Важно отме- тить, что, в отличие от стран, где действительно шло накопление капи- тала  частного,  этот приватизированный  капитал  не  инвестировался (и не инвестируется) в сколько-нибудь  достаточном объеме в украин- скую экономику,  а выводился (выводится) за рубеж. И если интенсив- ность этого процесса снижается (что отнюдь не факт), то только потому, что уменьшается количество того, что еще может быть выведено.

Кому-то  сказанное  может показаться  существенным  упрощени- ем, ведь наряду с процессами  распада идут и процессы становления. Все так.  Однако  нужно  учитывать долю соответствующих процессов и их скорость. Любые процессы, протекающие на Украине, в том чис- ле те, которые вроде бы могут трактоваться как процессы развития, как бы вложены в процесс распада. То есть распад является суперпроцессом по отношению к любым другим процессам.

Хочу также особо подчеркнуть следующий момент. В рассматрива- емом случае важна не собственно бедность страны, не степень деграда- ции ее экономики и населения, а то, что бедность и деградация прогрес- сируют (еще один пример того, насколько парадигма развития въелась в наш язык: у нас даже деградация прогрессирует!).

Если обратиться к тому, что у нас называют межпартийной борь- бой, то в этом контексте ее результаты предстают куда менее важными, чем принято считать. Политики же выступают в роли людей, соревную- щихся за то, чтобы порулить падающим самолетом.

Теперь несколько слов об одной влиятельной сегодня теории, трактующей развертывающиеся на Украине — да и в других бывших республиках  Советского  Союза  — политические  процессы.  Я  имею в виду теорию неопатримониализма, являющуюся дальнейшим раз- витием теории патримониализма, разработанной Максом Вебером.

Вебер считал, что в своей первоначальной форме патримониа- лизм вырастает из управления имуществом вождя, точнее, из выделе- ния из домашнего хозяйства господина-патрона слуг-клиентов и предо- ставления им земельных владений, возможностей сбора податей и т.п.

«В своем  чистом  виде  патримониальное  господство…  рассматривает все управленческие полномочия с соответствующими экономическими правами в качестве частным образом апроприированных экономиче- ских возможностей»9. Другими словами, главная особенность патримо- ниализма заключается в присвоении сферы управления официальными носителями политической власти, в результате чего государство управ- ляется как частная собственность правящих групп, приватизирующих общественные функции и государственные институты. Важно отметить, что патрон-клиентские  сети могут существовать внутри самых разных экономических и политических систем.

Следующий шаг в развитии этой теории был сделан Шмуэлем Эй- зенштадтом, построившем комплексную теорию неопатримониализма.

Классический патримониализм, по его мнению, был присущ древним и средневековым обществам. Продуктом же модернизации современных (прежде всего постколониальных) обществ оказываются принципиально  новые, неопатримониальные  структуры. Возникнове- ние неопатримониализма  обусловлено тем, что становление политиче- ских институтов современного государства во многих развивающихся (опять «становление», опять «развивающихся»!) странах Азии, Африки и Латинской  Америки происходило в рамках синтеза традиционного и модерного. Причем этот синтез отнюдь не некое переходное состоя- ние, а обладает значительной устойчивостью и собственной логикой развития.

Важнейшим принципом функционирования неопатримониализма выступает клиентелизм, или патронажные  отношения10. Как считает Эйзенштадт,  возникновение   неопатримониальных   режимов  связано с провалом политики модернизации11 .

В последнее время стали предприниматься попытки приложить теорию неопатримониализма к ситуации, сложившейся на постсовет- ском пространстве12. В случае Украины (как  и других бывших совет- ских республик) данная теория связывает неопатримониальные  черты в ее нынешнем политическом устройстве с существовавшими в СССР патрон-клиентскими  сетями.

В общем и целом с картиной, которую рисуют приверженцы тео- рии неопатримониализма,  можно согласиться. Но с одним важным уточнением: украинский неопатримониализм (как и неопатримониа- лизм в большинстве других стран, образовавшихся на территории быв- шего СССР) является не суперпозицией традиций и модернизации, как в странах Азии или Латинской Америки, и не промежуточной ступенью на пути к более развитому состоянию, как в США в конце XIX в., во времена политических «боссов» и «машин», а результатом деградации той достаточно сложной государственной системы, которая действова- ла в СССР.

Конечно, в СССР — как и в любой другой стране — существовали патрон-клиентские  сети, однако они существовали наряду с формаль- ными рационально-легальными механизмами (возможно, более ра- циональными,  чем в современных развитых демократических странах). Но патронажные отношения вышли на передний план и стали прева- лировать в украинской политике не потому, что Украина «недостаточно модернизировалась», а потому, что эти более сложные, рационально- легальные механизмы были разрушены.

В свое время Рене Лемаршан и Кейт Легг писали о том, что изо- билие и широкие экономические возможности серьезно ослабляют воздействие экономического фактора, тем самым делая персонализи- рованные политические взаимоотношения,  составляющие суть патри- мониализма, излишними для большинства жителей индустриальных государств13. Сегодня мы можем наблюдать обратный процесс, когда не- благоприятная экономическая обстановка усиливает старые и порожда- ет новые неопатримониальные связи.

Интересно отметить, что, хотя теоретики неопатримониализма не говорят прямо о «развитии» в отношении Украины (да и России),  они явно или неявно подразумевают — опять же, вероятно, по аналогии со странами Азии или Латинской Америки — некоторую стабилизацию состояния политической системы, то есть рассматривают неопатримо- ниализм (возможно, прикрытый ширмой демократических институтов) как некий особый вид политического режима, который может суще- ствовать достаточно долго14.

Очевидно, здесь имеет место некая аналогия с консолидацией де- мократии, которой вроде бы должен был закончиться демократиче- ский транзит (но которой он не закончился — потому что, утверждают приверженцы теории неопатримониализма, он закончился консолида- цией этого самого неопатримониализма).

На мой взгляд, ошиблись сторонники не только теории демокра- тического транзита (надеявшиеся, что бывшие советские республики станут «демократическими странами»), но и теории транзита неопатри- мониального: неопатримониализм (по крайней мере в том виде, в каком он сложился на Украине) представляет собой лишь еще одну фазу про- должающегося процесса деградации всех сфер жизни страны, а не не- кую особую форму политического устройства.

Так, неопатримониальный режим Леонида Кучмы был, по- видимому, куда более консолидированным, чем режим Виктора Януко- вича. Иными словами, не только выход на передний план этой формы организации  политической  жизни является результатом распада более сложных форм, но и сама эта форма находится в процессе дальнейшего разложения: неопатримониализм становится все более и более при- митивным.

Из  сказанного  очевидно,  что ни о какой  демократизации  укра-

инской политической жизни ни в прошлом, ни тем более в настоящем говорить не приходится. Возможность консолидации демократии, если таковая и была, с каждым годом становится все иллюзорнее. Даже такие флуктуации, как «оранжевая революция» или «евромайдан», по фак- ту лишь уменьшали и уменьшают шансы Украины стать демократиче- ским государством15. По-другому: даже если какие-то  движения в сто- рону большей демократичности украинским обществом и совершались, они  не могли «перебить» процесс  распада. Не случайно после почти

20 лет «демократизации» к власти на Украине пришла именно Партия регионов, меньше всего ассоциировавшаяся с демократией, а после со- бытий конца февраля 2014 г. — радикалы и националисты.

Если верить теории демократии, то эта самая демократия как со- вокупность признаваемых всеми влиятельными политическими актора- ми правил игры возникает из пакта элит, следующего за патовой ситуа- цией в их противостоянии.  Однако подобная патовая ситуация может возникнуть только при наличии как минимум двух примерно равных по мощи игроков. На Украине же таких игроков нет — и в силу указанных выше причин не предвидится.

А сейчас еще несколько  слов о собственно теории демократиче- ского транзита в том ее варианте, который был разработан для стран постсоветского пространства, — в качестве очередной иллюстрации не- адекватности для наших реалий парадигмы развития и странного упор- ства в ее применении.

После  возникновения  несомненных  трудностей с применением к постсоветским реалиям первоначального варианта этой теории (раз- работанного, кстати говоря, опять же на материале стран Латинской Америки  и  предполагавшего,  что  демократический  транзит  состоит в создании демократических институтов и маркетизации) в эту теорию помимо прочего был включен еще один компонент  — развитие  госу- дарственности. Связано это было с тем, что, как тогда считали, в пост- советских странах были слабо развиты государственные структуры16.

Если подойти к данному вопросу с точки зрения парадигмы рас- пада, то станет совершенно  очевидно, что речь должна идти не о не- достаточном развитии этих структур, а о разложении, деформации и частичном исчезновении  государственных структур СССР.  Да, строи- тельство каких-то новых государственных структур в 90-е годы прошло- го столетия, безусловно, шло (и продолжается сегодня). Но оно шло не на голом месте и не постепенно. Новые государственные структуры не прорастали естественным образом из социальной и экономической  си- стем общества (или, точнее, не росли вместе с ними — хотя бы потому, что никакого «роста» не было). Наоборот, они в значительной мере ста- ли плодом разрушения (или неразрушения)  структур СССР,  сохранив многие их черты, вобрав в себя их кадры и т.д. Особенно показателен в этом смысле случай России,  где бывший КГБ как, вероятно, наибо- лее жизнеспособный  государственный орган СССР послужил основой тех реальных государственных структур, которые мы можем видеть в на- стоящее время.

Таким образом, то, что происходило с начала 1990-х годов, есть следствие наложения двух процессов: попытки создания демократиче- ских институтов (еще, кстати, не известно, насколько серьезной) и раз- рушения государственных структур СССР. Причем именно второй про- цесс был ведущим, основным17.

Важно понимать, что во всем этом намерения тех или иных акто- ров не имели (и не имеют) особого значения. Тем более — их деклара- ции. Можно на всех углах кричать, что мы строим демократию, и даже искренне в это верить, однако в зачет идет только результат. А резуль- тат, как известно, далеко не всегда соответствует декларациям или на- мерениям.

Впрочем, о результате действительно часто судят по деклараци- ям — просто потому, что видят в том, что получилось, только то, что до этого было представлено как мотив. Думаю, именно в этом кроет- ся главная причина того, что государства, сложившиеся на территории бывшего СССР, сегодня рассматриваются как «фасадные демократии»,

«failed states» и т.п., то есть как некий неудавшийся проект. Хотя, навер- ное, правильнее было бы воспринимать их как осколки огромной им- перии, осколки, в которых эта империя продолжает существовать (или разрушаться) и, возможно, просуществует еще долго.

Демократическая риторика, риторика построения гражданского общества, государства (i.e. риторика развития), из года в год воспроиз- водимая политиками, экспертами, аналитиками и проч., не должна сби- вать нас с толку при оценке реальных процессов, происходящих в поли- тике, экономике, социальной сфере. Производители дискурса — повто- рю, речь идет о хорошо структурированном дискурсе, который только и может иметь хождение в публичной, официальной и научной среде — не могут слишком отклоняться от существующих паттернов, задаваемых теориями демократии, демократического транзита и т.д. После того как в силу определенных обстоятельств этот дискурс «получил прописку» в странах бывшего СССР  (прежде всего потому, что были отброшены теории,  на  которых базировался  дискурс советских времен),  от него стало практически невозможно отступиться. Все публичные деятели за- жаты в тесные рамки «одобренных к использованию» словарей18, выход за которые означает автоматический переход в разряд маргиналов.

Вследствие этих обстоятельств декларируемые политиками  цели далеко не всегда (а точнее, практически никогда не) соответствуют фак- там — и дело здесь даже не в том, что политики врут, а в том, что у них нет слов для того, чтобы сказать правду. Образно говоря, дискурс может идти своим путем, а реальность — своим.

Немалую роль в том, что очевидные на самом деле процессы распа- да государства часто не фиксируются субъективно, играет глобализация.

Действительно, включенность Украины в глобальную экономику, относительная открытость ее границ для миграции (в том числе трудо- вой), с одной стороны, смягчают для части ее граждан последствия раз- рушения основных отраслей экономики и деградации социальной сфе- ры (в частности, благодаря деньгам трудовых мигрантов и возможности периодически выезжать за рубеж или работать в транснациональных корпорациях), а с другой — делают их не столь явными.

За годы независимости из Украины выехало (и продолжает вы- езжать)  значительное  число  высококвалифицированных   работников, да и просто активных людей. Кроме того, многие из украинских граж- дан,  которые  могли  бы при  определенных  условиях поддержать или даже инициировать социальные изменения, либо в той или иной форме

тельной.

включены в глобальные экономические  цепочки (например,  работают в иностранных компаниях),  либо задействованы в тех узких и редких секторах экономики,  которые еще не полностью деградировали, и по- тому не слишком мотивированы что-либо менять (те же, кто по каким- то причинам остался вне таких цепочек или секторов, чересчур разроз- нены и малочисленны,  чтобы на что-то влиять). В результате та часть населения Украины, которая на первый взгляд должна быть наиболее заинтересована в социальных преобразованиях, оказалась слишком ма- лообразованной, слишком пассивной, слишком маргинализированной для того, чтобы хотя бы просто осознавать катастрофичность разверты- вающихся процессов, не говоря уже о том, чтобы организованно на них реагировать.

Почти  во  всех сферах  и  на  всех их уровнях происходит  заме- на  более  квалифицированных   кадров  менее  квалифицированными (то есть нарастает то, что можно образно назвать «государственным склерозом»19), но именно потому, что такая замена происходит почти повсеместно, процессы распада, о которых здесь идет речь, восприни- маются этими менее квалифицированными  кадрами как норма. От это- го, естественно, они (эти процессы) не замедляются. Скорее наоборот.

Можно было бы предположить, что вот-вот будет достигнута (или уже достигнута) нижняя точка падения и Украина превратится в третье- сортную, но относительно стабильную страну. Однако, как мне кажется, до нижней точки еще далеко. Более того, в последнее время процессы распада, похоже, только ускорились.

В связи с последним замечанием хочу напомнить, что деградация, распад протекают неравномерно: за относительно плавными «участка- ми», как правило,  следует резкое обрушение, когда ситуация ухудша- ется буквально на глазах. Поэтому периоды стабилизации,  возможные в будущем, не должны нас особо обнадеживать.

Не берусь судить, насколько выводы, сформулированные для Украины, справедливы для других стран бывшего СССР.  По всей ви- димости, вариации могут быть значительными. Это обусловлено как культурными и историческими особенностями соответствующих стран, так и тем, в зоне чьего геополитического влияния они оказались. Один из важнейших факторов, влияющих на плавность протекания в этих странах политических и иных процессов, — наличие (или отсутствие) природных ресурсов. Тем не менее решусь предположить, что различия эти носят в основном количественный, а не качественный характер.

Не  последнюю  роль  в  рассмотренных  процессах  — и  Украина в этом смысле, пожалуй, один из самых показательных примеров — играет внешний фактор. Думаю, если бы не интенсивная финансовая, организационная и информационная  помощь со стороны Запада, укра- инская оппозиция никогда бы не смогла «поднять» такие проекты, как «оранжевая революция» или «евромайдан».

В  заключение  еще  раз  подчеркну,  что,  хотя  изложение  мате- риала статьи строилось в форме, позволяющей предположить, будто я поддерживаю идею о «базисе» и «надстройке» (причем в качестве «ба- зиса» рассматриваю экономику),  на самом деле эта форма была лишь данью общепринятой  манере выражать свои мысли. Упадок всех сфер жизни Украины не может быть объяснен проблемами в какой-то одной или даже нескольких сферах (соответственно, невозможно указать сфе- ру, с которой могло бы начаться ее, Украины, «возрождение»).

Следует ли из сказанного  выше, что Украину в скором времени ждет печальный конец? Отнюдь. Однако перелома той тенденции, о ко- торой здесь шла речь, выхода из уже крутого пике сегодня, к сожалению, не просматривается, и предсказание хотя бы отдельных параметров та- кого перелома, как мне кажется, выходит далеко за пределы возможно- стей современной политической или какой-либо иной науки20.

 

Буратаева  А.М. 2007. Парламентская модель  партийного  до- минирования в российской политической системе. Дисс. на соискание уч. степени к. полит. н. — Волгоград [Burataeva A.M. 2007. Parlamentskaja model’ partijjnogo dominirovanija v rossijjskojj politicheskojj sisteme. Diss. na soiskanie uch. stepeni k. polit. n. — Volgograd].

Гельман В. 2007. Из  огня  да в полымя?  (Динамика  изменений постсоветских режимов в сравнительной перспективе)  // Полис.  № 2 [Gel’man V. 2007. Iz ognja da v polymja? (Dinamika izmenenijj postsovetskikh rezhimov v sravnitel’nojj perspektive) // Polis. № 2].

Грин К.Ф. 2011. Политическая  экономия  авторитарного одно- партийного  доминирования  // Полития. №  1 (60) [Greene  K.F.  2011. Politicheskaja ehkonomija avtoritarnogo odnopartijjnogo dominirovanija // Politeia. № 1 (60)].

Лакатос И. 2003. Методология  исследовательских программ. — М. [Lakatos I. 2003. Metodologija issledovatel’skikh programm. — M.].

Мельвиль А.Ю. 2007. Демократические транзиты // Соловьев А.И. (ред.) Политология:   Лексикон.  — М. [Mel’vil’ A.Ju. 2007. Demokrati- cheskie tranzity // Solov’ev A.I. (red.) Politologija: Leksikon. — M.].

Подвинцев  О.Б. 2007. Идея «несостоявшихся государств» в рос- сийском  постимперском  контексте  // Научный   ежегодник   Инсти- тута  философии и права УрО РАН. Вып. 7 [Podvincev O.B. 2007. Ideja

«nesostojavshikhsja gosudarstv» v rossijjskom postimperskom  kontekste  // Nauchnyjj ezhegodnik Instituta filosofii i prava UrO RAN. Vyp. 7].

Рагозин Н.П. 2004. Партийная система Украины: развитие и осо- бенности // Полис.  № 1 [Ragozin N.P. 2004. Partijjnaja sistema Ukrainy: razvitie i osobennosti // Polis. № 1].

Скиннер К. 2005. Язык и политические изменения // Логос. № 3 (48) [Skinner Q. 2005. Jazyk i politicheskie izmenenija // Logos. № 3 (48)].

Трунтягин А.А. 2011. Процессы  формирования  доминирующей партии в постсоветской России  // Вестник  Томского  государствен- ного университета: Философия.  Социология.  Политология. № 3 (15) [Truntjagin A.A. 2011. Processy formirovanija dominirujushhejj partii v post-sovetskojj Rossii // Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta: Filo- sofija. Sociologija. Politologija. № 3 (15)].

Фисун А.А. 2006. Демократия, неопатримониализм и глобальные трансформации. — Харьков [Fisun A.A. 2006. Demokratija, neopat- rimonializm i global’nye transformacii. — Khar’kov].

Eisenstadt S.N. 1973. Traditional  Patrimonialism  and Modern Neo- patrimonialism. — L.

Eisenstadt  S.N.,  Lemarchand  R. (eds.) 1981. Political  Clientelism: Patronage and Development. — L.

Kuzio T. 2001. Transition in Post-Communist States: Triple or Quadru- ple? // Politics. Vol. 21. № 3.

Lemarchand R., Legg K. 1972. Political Clientelism and Development: A Preliminary Analisis // Comparative Politics. Vol. 4. № 2.

Mahoney  J., Snyder R. 1999. Rethinking Agency and Structure in the Study of Regime Change // Studies in Comparative International Develop- ment. Vol. 34. № 3.

Pocock  J.G.A. 1989. Politics, Language, and Time: Essays on Politi- cal Thought and History. — Chicago, L.

Reuter O.J., Remington T.F. 2009. Dominant  Party Regimes and the Commitment Problem: The Case of United Russia // Comparative  Political Studies. Vol. 42. № 4.

Skinner Q. 1974. The Principles and Practice of Opposition: The Case of Bolingbroke versus Walpole // McKendrick N. (ed.) Historical Perspectives: Studies in English Thought and Society in Honour of J.H. Plumb. — L.

Weber M. 1978. Economy  and  Society:  An  Outline  of Interpretive Sociology. — Berkeley.

Источник: Politeia

Короткий URL: http://alter-idea.info/?p=932

Добавил: Дата: Июл 24 2014. Рубрика: Блог-пост. Вы можете перейти к обсуждениям записи RSS 2.0. Все комментарии и пинги в настоящее время запрещены.
Loading...
Загрузка...

Комментарии недоступны




Загрузка...






Карта сайта
Войти | Дизайн от Gabfire themes