Меню

Консервативный тупик

В начале октября я вместе с коллегами обсуждал с европейскими либералами такую на первый взгляд наукообразную тему, как «консервативный тренд в европейской политике». Вот мысли, которые были высказаны тогда и пришли после этой дискуссии. Понятия «либерализм» и «консерватизм» я умышленно употребляю в предельно широком смысле, имея в виду не столько логически стройные системы взглядов, сколько комплексы мировоззренческих ценностей. Основное различие между этими идеологиями заключается в том, что консерватизм требует соответствия политического порядка традиционным ценностям, а либерализм – ценностям свободы и ответственности личности. За последние 20 лет позиции этих идеологий в России претерпели полную инверсию. Либерализм из господствующего течения в начале 90-х превратился в оппозиционное, а консерватизм - из маргинального течения чуть ли не в официальную идеологию. Попытаюсь объяснить, почему это произошло, и какие выводы должны из этого сделать российские либералы. Но сначала - еще два замечания о природе этих мировоззрений.
  1. Отношение к традиции
Первое. Либеральная идеология отличается более универсальным содержанием, поскольку ценности свободы имеют общезначимый характер в разных странах. Консервативная идеология, напротив, сильно варьируется, так как в каждой стране ориентирована на ее национальную традицию, а эти традиции очень разные. Российский консерватизм очень сильно отличается от консерватизма европейских стран. Для некоторых стран, например Англии и США, ценность свободы относится к базовым, следовательно она поддерживается идеологией консерватизма. Там уместно понятие «либеральный консерватизм». С точки зрения российской традиции это словосочетание – оксюморон. В российской традиции вплоть до конца ХХ века ценность свободы не была укоренена как базовая, в отличие от ценностей этатизма, т. е. «державности», настраивающих личность на безусловное подчинение воле государства. Российский политик, претендующий на нишу чего-то вроде либерального консерватизма, рискует впасть в эклектику. Я даже могу назвать имя одного такого политика. Это – В. В. Путин образца 1999 года. В своей программной речи «Россия на рубеже тысячелетия» накануне миллениума он, с одной стороны апеллировал к «наднациональным, общечеловеческим ценностям», таким как «свобода слова, выезда за границу, другие основные политические права и свободы личности». Но в то же время он говорил о «другой опорной точке консолидации российского общества – которую можно назвать исконными, традиционными ценностями россиян». Это: 1) «патриотизм, связанная с ним национальная гордость и достоинство»; 2) «державность или державная мощь»; 3) «государственничество. Крепкое государство как источник и гарант порядка, инициатор и главная движущая сила любых перемен». Совершенно ясно, что реализация этих действительно по сути традиционных ценностей на практике оставит от «общечеловеческих» рожки да ножки. Что в результате и произошло. Императив свободы выбора, раскрепощения личности, лежащий в основе успешного развития в 21 веке не имеет ничего общего с культом «державности» и «государственничества» как «движущей силы любых перемен». Всем, кто в начале «нулевых» задавал вопрос: «Who is mister Putin?», надо было читать эту речь. В ней уже было почти все сказано. В стране, не имеющей глубоких либеральных традиций курс на эффективную модернизацию возможен только при отказе от довольно большого набора традиционных ценностей. Если этого не сделать, то никакого либерального консерватизма в результате не получится, потому что консервативное в этой эклектике быстро проглотит все либеральное. В этом контексте уместно вспомнить опыт модернизации некоторых азиатских стран, у которых традиционная культура также имела мало общего с либеральными ценностями. Успешные реформы в этих странах были обусловлены не просто отказом от ряда традиций, а резким разрывом и даже борьбой с ними. Наиболее яркий пример – реформы Ататюрка в Турции.
  1. Отношение к модернизации
В странах догоняющего развития, к которым относится Россия, роль либерализма и консерватизма в политике определятся отношением этих мировоззренческих систем к проблеме модернизации. Во главу угла выдвигается вопрос – вы за изменения в соответствии с моделью развития успешных стран мира – или вы против этих изменений? Положительный ответ может иметь разные нюансы («правого» и «левого» толка), но он в принципе – либерален, а отрицательный ответ на этот вопрос по сути – консервативен. Ответ, хотят они этого или нет, вынуждены давать и левые и правые. Российская КПРФ, например, сегодня дает резко консервативный ответ, на фоне которого ее «левизна» и «коммунизм» отодвигается на второй план. В ее идеологии наследие Маркса, Энгельса и даже - Ленина представлено очень фрагментарно, и эти фрагменты варятся в густом бульоне консервативной эклектики, связанной, в первую очередь, с культом деспотического государства, олицетворяемого личностью Сталина. При этом руководитель КПРФ обменивается орденами с главой РПЦ и постоянно апеллирует к авторитету наиболее популярных в народе царей. Сам же по себе коммунизм в «чистом виде», завещанном Марксом и даже приспособленном к своим целям Лениным, встречается только между левых маргиналов. Почему так получилось? Дело в том, что классический коммунизм направлен одновременно против западного «буржуазного либерализма» и против российского самодержавного консерватизма. Поэтому на главном фронте современной «идеологической борьбы» ему нет места. Из этого только следует, что левизна КПРФ на сегодня является вторичным политическим признаком, а вот ее консерватизм – первичным. По этому признаку коммунисты консолидируются с ЕР, ЛДПР и СР – т. е. всеми остальными партиями, представленными в ГД, у которых тоже есть свои политические отличия, но они также вторичны. Для СР, например, вторична ее риторика в духе европейской социал-демократии. Ключевые голосования СР в ГД противоречат этой риторике.
  1. Модернизация: фактор успешности
Более или менее успешная модернизация порождает в обществе довольно широкую и устойчивую поддержку либеральных ценностей, движений и партий. Чем более успешны результаты модернизации, тем сильнее в обществе требование на ее продолжение и ответ на пропаганду либеральных ценностей. Об этом говорят известные специалисты по сравнительному изучению эволюции ценностей в странах мира Р. Инглхарт и К. Вельцель, опирающиеся на материалы Всемирного обзора ценностей (World Values Survey) «Модернизация в социально - экономической сфере создает объективные предпосылки, позволяющие людям строить свою жизнь на основе собственного выбора. … Люди начинают требовать свободы выбора и отстаивать ее» . Об этом свидетельствует собственно российский опыт позитивных, но незавершенных реформ Александра II, породившей либеральное по своему основному умонастроению земское движение, которое в 70-е годы 19-го века начало формулировать политические требования, включая принятие Конституции и созыв Учредительного собрания. Тот же самый эффект порождали диктаторы, проводившие успешные экономические реформы, например, в Испании под конец правления Франко, на Тайване, в Южной Корее и т.д. В их планы не входила никакая либеральная демократия, но они поневоле становились ее «отцами». Успешная модернизация – это свежий ветер в паруса либерализма, но и других кораблей тоже. Он подпускает свежие дуновения свободы и в консерватизм, делая его либеральным, и в социализм, направляя его в русло социал-демократии. В качестве примера можно привести Социал-демократическую партию Германии, которая в 1959 г. официально отказалась от концепции классовой партии и марксистских принципов, включив в свою программу «необходимость защиты и развития частной собственности на средства производства». Вне всяких сомнений, это программное изменение произошло под влиянием успешных реформ Людвига Эрхарда, породивших «немецкое экономическое чудо». Неудачная модернизация порождает совсем другие последствия. В этом случае консервативная реакция настолько сильна, что возникает феномен «реакционного» консерватизма, который отбрасывает любые ценности, противоречащие его пониманию традиции. Никаких уступок модернизации и либеральным ценностям в нем в этом случае не остается. В этом, по-видимому, причина успеха победы религиозного фундаментализма, например, в том же Иране. В России начала 21 века произошло нечто подобное, вероятно, еще более трагичное. Реформы Реза-шаха были может быть по сути и правильными, но слишком радикальными. Реформы 90-х в России были одновременно радикальными и неправильными, деструктивными для экономики и общества. Российское общество отторгло эти реформы с такой силой, что за 20 лет произошел крутой разворот в его ценностных ориентациях. Ценности либерализма и демократии подверглись глубокой дискредитации. Другим результатом реформ стало создание олигархической экономики, на базе которой начала формироваться авторитарная система власти.
  1. Государство-рантье
Объективная потребность в политическом курсе модернизации при этом существовала хотя бы в связи с тем, что в 90-е годы произошла глубокая деиндустриализация страны, которая по уровню своего промышленного развития была действительно отброшена на 100 лет назад . Однако очень скоро эта потребность сильно притупилась и сошла на нет. Это произошло под влиянием такого мощного фактора, как резкий рост цен на нефть. С ростом нефтяных цен задача восстановления экономики отпала сама собой. Просто оказалось, что результаты индустриального развития можно купить у других стран за счет доходов от продажи нефти и газа. В распоряжении государства оказались огромные сырьевые ресурсы. Это обстоятельство предопределило судьбу модернизации. Она просто-напросто закончилась. Вместо трудного курса продолжения модернизации в политике сама собой возобладала «линия наименьшего сопротивления», очень быстро приведшая к созданию государства-рантье. Для населения России рост нефтяных цен отозвался ростом доходов и улучшением уровня жизни. Таким образом, создавалось ощущение, что именно отказ от каких-либо реформ вообще и является главной причиной благоприятных изменений. Наличие сырьевых ресурсов создает соблазн, который трудно преодолеть. Вместо реформаторских усилий, направленных на развитие экономики, но чреватых большими рисками для самих реформаторов, можно сразу покупать результаты развития у других стран. Это то же самое, что приобретать здоровье не благодаря длительным занятиям в спортзале, а путем покупки лекарств в аптеке. Феномен государства-рантье был хорошо изучен задолго до 2000 года – в основном на примере нефтяных арабских стран, анализ которого привел к углублению понимания феномена «страны-рантье» и крайне отрицательной роли изобилия сырьевых ресурсов для развития демократии. Контролируя огромные доходы от продажи ресурсов, правительство не нуждается в согласовании этих доходов с обществом и его представительскими институтами. Эта ситуация резко отличается от положения правительств в странах без больших ресурсов, где правительства вынуждены согласовывать свои доходы с обществом, которое является их единственным источником. При этом у государства-рантье больше развязаны руки для манипуляции обществом, выражающейся как в патернализме по отношению к лояльным группам населения, так и в ослаблении влияния потенциальных независимых групп. Манипулирование облегчается еще и тем, что само общество пребывает в расслабленном состоянии. Рентные доходы ведут к снижению экономической и деловой активности, что тормозит развитие в обществе гражданских процессов. В связи с монополизацией основных источников доходов сокращается количество самостоятельных экономических субъектов, огромная часть населения попадает в материальную зависимость от государства. С одной стороны, элита государства-рантье не нуждается в изменении существующих институтов. С другой стороны, модернизация по западному образцу требует реформ, ограничивающих власть в объеме и времени. А власть так желанна в условиях, когда распоряжается столь большим объемом ресурсов. Возникает желание стать центром мира, проводить Олимпиады и чемпионаты, перекраивать географическую карту… Доступность огромного ресурса порождает соблазн удерживать его так долго, насколько это вероятно. Но все же всегда остается угроза со стороны меньшинства, живущего в крупных городах, образованного и молодого, которое недовольно своим положением в государстве-рантье, имеет жизненные стандарты, ориентированные на развитие. В основном это часть населения, чья экономическая деятельность связана с обслуживанием технологий, продукции и услуг, импортируемой из развитых стран, т. е. с той частью постиндустриальной экономики, которая покупается страной-рантье у других стран мира за счет ее сырьевых доходов. Это и есть «креативный класс», который является сегментом среднего класса, но выделяется из него более высокими стандартами качества жизни и, следовательно, запросом на перемены. Совершенно естественно, что элита государства-рантье видит в этом классе угрозу своему господствующему положению, обеспечивающему ей преимущества в присвоении ренты, но тормозящему развитие страны. Поэтому во избежание социальных потрясений достижения часть этой ренты должна вкладываться в подавления любой неподконтрольной общественной активности, оппозиции и инициативы. Цели сохранения неограниченной власти и связанных с ней ресурсов резко повышают ее требование на консервативные ценности и идеологии, главным содержанием которых становится сопротивление модернизации путем противопоставления ей традиционных ценностей и институтов. Ведь, как известно, консерватизм очень эффективен в качестве охранительной идеологии, защищающий существующие порядки. Здесь тоже напрашивается аналогия с нефтяными арабскими странами, в которых вызовам модернизации противопоставляется ислам в его в наиболее консервативном варианте. Особую ценность для правящей элиты консерватизм имеет еще по той причине, что может отвлечь внимание общества от ее преступлений. Здесь уместно вспомнить известное выражение «патриотизм – последнее прибежище негодяя». Речь в этом афоризме идет не о естественном чувстве любви к Родине, а о политической ценности, вокруг которой возбуждаются сильные эмоции. Если вы, например, коррупционер, то вам легче только отвлечь внимание аудитории от этого неприятного обстоятельства, переключив ее внимание на темы, вызывающие такие эмоции. Поэтому вам выгодно разогреть свой патриотизм до накала ксенофобии и шовинизма.
  1. Жупел «оранжевых революций»
Дополнительным импульсом, ускорившим окончательный разрыв путинского режима с курсом на модернизацию, послужили «оранжевые революции» в разных странах, но в первую очередь – на Украине в 2004 году, а митинги 2011-2012 годов в Москве показали, что в России такие сценарии тоже реальны. В результате страх перед призраком «оранжевой революции» стал главным фактором эволюции режима. С целью самосохранения власть усилила репрессии против оппозиции и развернула наступление на гражданские права и свободы. Началась открытая пропаганда против либеральных ценностей, был взят курс на открытую конфронтацию с Западом. Поэтому в течение всех этих 10 лет в Кремле постоянно разрабатывалась программа превентивных мер, упреждающих любые попытки свержения режима. В первую очередь, она включала в себя усиление репрессий против оппозиции, драконовские законы, направленные против гражданского общества, сворачивание прав и свобод и т.д. В русле этой политики режим осуществил радикальный идеологический разворот к антизападному вектору и соответственно – к конфронтации с Западом. В период президентства Медведева этот разворот был не остановлен, а только лишь прикрыт и немного заторможен умеренно либеральной и модернизационной риторикой . После возвращения Путина в президентское кресло власть с новой силой развернула наступление на оппозицию и гражданское общество, что в значительной мере было обусловлено страхом перед массовыми митингами в Москве. Источник:  Эхо Москвы
Добавил: Alter Idea Дата: 2014-10-25 Раздел: Блог-пост