Меню

Первая постколониальная революция

События последнего года в Украине являются беспрецедентными, а потому с трудом воспринимаются как единый, пусть и сложный, феномен.

Естественно, и участники, и сторонние наблюдатели этих событий пытаются примерить к ним знакомые сценарии, “узнавая” черты очередной “цветной революции” против постсоветского авторитарного режима, или национально-освободительного движения, или буржуазной революции. У нас просто нет готового аналитического языка и объясняющих моделей для описания рождения новой Украины как уникального и – действительно – беспрецедентного феномена. Задачей форума “Украина и кризис ‘русистики’: включенное наблюдение исторического процесса”, публикуемого в этом номере AbImperio, как раз и является координация коллективных интеллектуальных усилий, необходимых для начала выработки этого языка и этих моделей. Чтобы расширить репертуар имеющихся в нашем распоряжении объясняющих парадигм, я предлагаю серьезно отнестись к концепции постколониальной революции. Это понятие может показаться слишком претенциозным и расплывчатым,[1] но возможно лишь оно способно выразить главное отличие как самих “украинских событий”, так и основного мотива, звучащего в размышлениях о них участников форума: удивительно последовательное проявление личной субъектности в стремлении сформулировать или усилить украинскую коллективную субъектность. Украинская революция является постколониальной революцией, потому что основным ее содержанием стало обретение людьми собственного голоса. В ходе этого самоутверждающего акта отдельные граждане создают новую украинскую нацию как сообщество солидарного действия сознательных личностей, договаривающихся друг с другом.

Множество граней революции Евромайдана

Поверхностному наблюдателю любая революционная риторика кажется одинаковой, но именно поэтому нельзя делать выводы лишь на основе действительно универсальных проявлений восстания (будь то баррикады или зажигательные речи харизматичных лидеров). При более критическом использовании нашего аналитического аппарата становится очевидным, что далеко не всякий тип революции можно одинаково осмысленно примерить к реалиям Украины и к тому, как они воспринимаются участниками и аналитиками.

Прежде всего нужно объяснить, почему вообще речь идет о революции, а, скажем, не о гражданской войне. Никто не запрещает пользоваться любыми словами, но чтобы лучше понять значение феномена (а не просто выразить свое отношение к нему), выбор этих слов должен быть осознанным. Безусловно, за последний год в Украине произошла эскалация межобщинного насилия, когда граждане одной страны убивают друг друга, часто по политическим мотивам. Но должны ли мы характеризовать любое межобщинное насилие (от земельных споров до бандитизма или преступлений на почве ненависти) как гражданскую войну? Типичная гражданская война ХХ века предполагала принципиальное столкновение противоборствующих коллективных субъектностей, “двух правд”, которые не могут примириться через компромисс, а приверженцы каждой стремятся к захвату верховной власти в стране. “Майдан” целиком сосредоточен на отстаивании определенной субъектности: политических идеалов и социальной программы. В чем особая “правда” вооруженных оппонентов Майдана, их альтернативная программа для Украины? Такой программы нет, как нет и самого интереса в Украине, поскольку лидеры самопровозглашенных республик ДНР и ЛНР определенно объявили свою главную цель – отделение от Украины и вхождение в состав Российской Федерации.[2] На это можно возразить, сославшись на пример архетипической гражданской войны XIX века – Гражданской войны в США, которая была как раз про сецессию от федерации. Но эта историческая параллель только подчеркивает непригодность модели гражданской войны для анализа событий в Украине: разве американские конфедераты мечтали войти в состав соседнего государства (скажем, Мексики)? Разве они воевали с Севером, потому что считали себя “этническими мексиканцами” и опасались того, что “вашингтонская хунта” заставит их разговаривать по-английски, а не по-испански? Сепаратизм и измена – достаточные поводы для восстания, зачем же их маскировать чем-то еще?

Концепция буржуазно-демократической революции иногда используется при разговоре о Майдане и постмайданном политическом процессе, прежде всего из-за того, что наиболее заметные общественные фигуры этого процесса принадлежат к слою образованных представителей среднего класса (в форуме эта идея выдвигается в комментариях харьковского социолога Алексея Мусиездова). Привлекательность этой классической формулы вполне понятна, но в современном мире она может рассматриваться лишь как метафора, а не аналитическая категория. Понятие “буржуазно-демократическая революция” обязано своим происхождением марксистским идеологам и обществоведам XIX в., которые вложили в него строго определенное значение: радикальную трансформацию общества от феодализма к капитализму, когда новый класс-гегемон свергает старый и приводит политическую надстройку в соответствие с уже сформировавшимся новым социально-экономическим базисом (т.е. устанавливает конституционный режим вместо монархии).[3] Евромайдан победил в обществе с капиталистической рыночной экономикой и демократическими институтами. Он свергнул не монарха, а законно избранного президента и выразил недоверие парламенту (или, по крайней мере, большинству его членов), но не поставил под сомнение сами ценности и принципы капиталистической экономики и парламентаризма. Вероятно, единственное, что объединяет Майдан с историческими “буржуазными” революциями, – это традиция европейского политического либерализма, признающего право населения на восстание против тирании. В “Двух трактатах о правлении” (1690) Джон Локк утверждал даже, что революция является обязанностью и гражданским долгом, если правительство нарушает права и вредит интересам граждан.[4] Майдан как декларация гражданской субъектности и неповиновения правительству, пренебрегшему правами и интересами людей, был совершенно локковским по духу, но вряд ли “буржуазным” в прямом смысле.

Концепция антиколониального восстания уместна, когда народ поднимается против прямого или опосредованного иностранного правления. Но, кажется, антиколониальная риторика играет довольно маргинальную роль в украинском публичном дискурсе, что видно также из материалов круглого стола украинских социологов “Регионы Украины: что нас разъединяет и что объединяет?”, публикуемого в форуме. Уже в апреле 2014 г. обществоведы из нескольких украинских городов собрались в Харькове, чтобы обсудить новые социальные реалии после Майдана. Лишь некоторые из них (главным образом, преподаватели университета внутренних дел) прибегли к языку колониальной зависимости, и то, пытаясь объяснить мотивацию сепаратистов, а не революционеров. Главной целью обсуждения была выработка активной исследовательской и гражданской солидарной позиции обществоведов – тема выражения личной субъектности и усиление активной общественной роли профессии в целом звучала практически в каждом выступлении. Вероятно, будет аналитически некорректным описывать очевидную в недавнем прошлом политическую, экономическую и особенно культурную зависимость Украины и многих украинцев от России в колониальных терминах; но что еще важнее, многие украинцы сегодня, возможно, сочтут оскорбительной саму идею отождествления себя с бывшими “колониальными подданными” (см. публикуемый в форуме пост на Фейсбуке днепропетровского политика Бориса Филатова, сделанный за три дня до встречи социологов в Харькове). Сам отказ разыгрывать субалтерную карту как универсальное оправдание украинской революции объясняется их принципиальной несовместимостью. Субалтерность является важным социальным феноменом в России, Беларуси или Узбекистане, но попробуйте охарактеризовать украинский Евромайдан при помощи авторитетного тезиса Гаятри Чакраворти Спивак:

Субалтерность это позиция без идентичности. …Субалтерность – это когда линии социальной мобильности, проходящие где-то в стороне, не позволяют сформировать отчетливую основу для действий.[5]

Антиколониальная революция является мощным способом преодоления своей субалтерности, но отнюдь не “прошитой” зависимости от прежнего колониального господина. Самые ярко выраженные антиколониальные революции разворачивались всецело в рамках имперского политического пространства и структурировались имперским политическим воображением: противостояние не обязательно ведет к внутренней эмансипации.[6] В более умеренной версии антиколониального сопротивления бывшие субалтерны умудряются координировать коллективное действие, но только во имя традиционной моральной экономики и в рамках партикуляристского локального знания.[7] То есть ни в одном из этих случаев не происходит формулирование собственной оригинальной субъектности (незатронутой бывшими имперскими господами) как главной движущей силы восстания. Антиколониальная парадигма просто не подходит для описания воображенного сообщества украинцев и видения Украины “от Сяна до Дона”, интегрирующих многочисленные версии “локального знания”. (Не менее существенно, что эта самодостаточная Украина не зависит от ментальной карты “колонизатора” – РФ, поскольку российские ментальные карты представляют Украину сегодня совсем в других пространственных, культурных и исторических измерениях.)

Модель национальной революции или национально-освободительного движения кажется более подходящей для реалий Майдана и общественного дискурса, осмысливающего их. Многие участники форума размышляют в этой логике (особенно последовательно − Володымыр Кулык в статье “Украинский национализм после Евромайдана”). Многочисленность интерпретаций феномена “нация” предоставляет массу возможностей описать Майдан в национальных и националистических категориях. Это кажется тем более уместным в виду заметности украинских националистов на Майдане и на переднем крае российско-украинской войны, последовавшей за ним, а также центральности дискурса нациестроительства в постмайданной Украине. Что бы ни подразумевалось под “нацией” (этническое, политическое, культурное или территориальное сообщество), “национальная революция” предполагает достижение некой предсуществующей нацией полного суверенитета. Эту модель можно совместить с антиколониальной рамкой (в логике “антиимпериалистической борьбы”) или с концепцией буржуазной революции (“освободительное движение”), но в любой версии и комбинации одно фундаментальное условие остается неизменным: сначала тот или иной тип национального сообщества достигает высшей формы самоосознания своего единства, а потом встает на путь уничтожения любых препятствий к социально-политической самореализации. Этот (архетипически гегельянский) исторический сценарий отчетливо различим в истории распада советской системы в 1989−1991 гг., совершенно типичной для ХХ в. Обратимся к примеру прибалтийских республик СССР, отстаивавших право на самоопределение в силу желания восстановить некое существовавшее в прошлом состояние “попранной целостности” – национальной чистоты, незамутненной русскими/советскими примесями, и полноценной государственности, разрушенной аннексией СССР. Полностью сформировавшаяся этнокультурно гомогенная нация выражала себя в согласованных лингвистических и художественных проявлениях (таких как “поющая революция” сентября 1988 г. на таллиннском Певческом поле, собравшая более 100 тыс. эстонцев), оставалось добавить лишь один последний элемент – политический суверенитет.

Судя по материалам форума, эта риторика была популярна у довольно маргинальной части активистов Майдана (главным образом, националистов). Она не соответствует общей социальной и политической динамике движения протеста с ноября 2013 г. по январь 2014 г. и далее в постреволюционный период. В этой широкой перспективе мы видим, что главная политическая сила, представлявшая в домайданный период органицистский национализм (“интегральный национализм” в украинской политической традиции) – Всеукраинское объединение “Свобода”, резко потеряла популярность именно на фоне беспрецедентной национальной мобилизации. Здесь нет противоречия: то, что мы наблюдаем в Украине, является процессом национальной мобилизации и консолидации (в чем сходятся большинство наблюдателей). Только этот процесс развивается в противоположном направлении по сравнению со стандартными национальными движениями ХХ в. Не существовало реального исторического украинского государства, которое требовалось восстановить в изначальных границах, и не было гомогенной нации, достигшей консенсуса по поводу своего состава. Отдельные люди с активной гражданской позицией вышли на протест против злоупотреблений тиранического режима, и в ходе их коллективных действий возник новый тип солидарности, и появилась новая украинская нация. Украинская нация стала продуктом революции, а не организатором ее. Так что даже лингвистически некорректно называть эту революцию “национально-освободительным движением”.

Последним и, наверное, наименее интеллектуально продуктивным из знакомых революционных сценариев является концепция цветной революции. Наиболее тонкая версия этой объясняющей парадигмы рассматривает ее как окончательную антисоветскую революцию (см. эссе Сергея Жука в форуме). Этот поход кажется продуктивным и наводит на важные размышления, но только как метафора, а не самостоятельная объясняющая модель, поскольку в последнем случае сначала требуется объяснить, как “советскость” может почти на четверть века пережить крах советского режима и социально-экономического строя. Наиболее распространенный подход к “цветным революциям” считает их всего лишь спецоперациями неких могущественных игроков (отсюда наименования, звучащие как кодовые названия секретных планов: “революция роз” в Грузии, “оранжевая” революция в Украине, “тюльпановая” революция в Кыргызстане, “виноградная” революция в Молдове и т.п.). В более аналитическом и академическом контексте, вне теории заговора, цветные революции признаются лишь эпизодами долгого пути посткоммунистической трансформации, несравнимыми по судьбоносности с “подлинными” революциями.[8] Кодовые названия или нет, но наименования цветных революций правда бессмысленны, чего никак нельзя сказать об украинской революции 2014 г., которая сразу провозгласила себя “ революцией достоинства”.[9] Изучение языков самоописания исторических акторов занимает центральное место в исследовательской парадигме, развиваемой AbImperio, и с этой точки зрения самоназвание украинской революции уже само по себе является весомым аргументом против сравнений с цветными революциями. “Достоинство” – фундаментальное качество развитой субъектности (этимология славянского корня слова отчетливо указывает лишь на значение самостоятельного активного бытия – корень стоj, латинский аналог −dignitas − более ясно и однозначно указывает на “годность”[10]). Революцию достоинства могли совершить только сознательные моральные и политические субъекты, стремящиеся не просто свергнуть неугодное правительство, но сделать свою субъектность новой системой координат для революционного общества. Чтобы передать эту программу требуется много слов и практических действий, ее нельзя просто обозначить одним цветом или растением.

Постколониальная революция

Революция 2014 г. не была чисто политическим или гражданским протестом. Ее многонациональные участники сознательно подчеркивали ее “украинскость”, используя главные символы украинской культурной идентичности: язык, патриотические приветствия, ключевые фигуры литературного канона, элементы национального костюма и музыку. И все равно эта революция – и нация, которую она породила – не должны концептуализироваться в логике фиксированных идентичностей (“гражданских” vs “этнических”, “политических” vs “культурных” и пр.). Как в форуме подчеркивает Ярослав Грыцак, именно радикальный разрыв с политикой идентичностей (фундаментальной для антиколониальных и национально-освободительных движений ХХ в.) отличает Украину от ее соседей, прежде всего от России:

Украинцы Евромайдана думают про модернизацию и ценности, Путин и его Россия – про безопасность и идентичности… [Н]ациональные вопросы были не единственными на его [Майдана] повестке дня – и даже не главными. Не были ими и вопросы языка и исторической памяти.

Это различие, проведенное Грыцаком, дает ключ к пониманию беспрецедентной уникальности происходящего в Украине.

Украинская революция является постколониальной, потому что она не только свергла политическую и экономическую гегемонию тирана (местного или иностранного), но и высвободила силы социальной самоорганизации. Более того, повестка дня революции и в особенности постреволюционного периода была сформулирована в основном самими гражданами Украины и на их условиях, а не Януковичем или Путиным (и необходимостью реагировать на их “инициативы” – замаскированная форма зависимости). Самая общая рамка для разделяемых всеми участниками революции ценностей (для простоты обозначаемая как “европейский выбор”) структурировала открытое поле обсуждения общей субъектности и поведения в соответствии с ней. В этих обобщениях нет никакой метафизики: новая украинская субъектность проявляет себя в эмпирически верифицируемых и даже статистически измеряемых социальных взаимодействиях, на микро- и макроуровне.

Мы знаем, что это новый феномен, потому что он в основном игнорирует или креативно переосмысливает потенциально готовые к использованию исторические прецеденты и символы. К примеру, идеально подходящий, казалось бы, политический символизм и историческая мифология Украинской повстанческой армии (УПА) и других форм украинской националистической мобилизации 1940-х гг. играет, на удивление, маргинальную роль в стране, находящейся в состоянии войны. Эта роль кажется более маргинальной (в масштабах всей Украины), чем роль 20-й гренадерской дивизии СС в эстонском публичном пространстве. При этом нужно помнить, что Эстония действительно имела прецедент независимой государственности в межвоенный период и освободилась от иностранного господства уже почти четверть века назад. (Не говоря уж про то, что УПА могла сотрудничать с вермахтом, но никогда не была его частью или тем более частью СС – вооруженного крыла нацистской партии.) Свободная субъектность Евромайдана проявила себя в произвольном присвоении знаменитого приветствия УПА “Слава Украине – героям слава!” − при игнорировании связанного с наследием УПА комплекса зацикленного на идентичностях национализма ХХ в. (это обстоятельство отмечается несколькими участниками форума). Когда российская пропаганда попыталась “затроллить” новых украинцев как “бандеровцев” за повторение старого “фашистского” лозунга, те ответили креативно – не реактивно (объясняя, отрицая, извиняясь или иными известными способами “кормления троллей”). Украинские евреи немедленно создали мем “жидобандеровцы” и развили его в реальную социальную идентичность, которую многие с гордостью восприняли. Это лишь один пример креативного ответа на российскую пропаганду (из целой серии), который свидетельствует не просто о хорошем чувстве юмора: индифферентное к идентичностям, ориентирующееся на ценности, воображенное сообщество новой Украины способно справиться с любым ярлыком – на своих собственных условиях, оставляя противника в полной растерянности. Наиболее свежий пример связан с очередным бредом, переданным российским государственным телевидением, утверждавшим, что украинским добровольцам обещают за сражение на Донбассе участок земли и двух рабов.[11] Поток комичных “творческих интерпретаций” этой новости немедленно накрыл украинский сегмент интернета.

Важно подчеркнуть, что такая реакция на попытки России перехватить инициативу путем навязывания своей собственной абсурдной повестки может и спонтанна, но никак не бессознательна. Это стало окончательно ясно, когда президент Порошенко появился на публике с “укропными” знаками различия: таков был официальный ответ на развернувшуюся в России общественную кампанию по переименованию украинцев в “укропов”. (В начале декабря в украинском парламенте нового созыва была сформирована оппозиционная фракция «Укроп».[12]) Новые украинцы могут называть себя “жидобандеровцами”, “укропами” или “хохлами”, потому что они свободны от неких предопределенных фиксированных идентичностей и национальных ролей − вместо этого они договариваются о новых ценностях и приемлемых формах социального взаимодействия. Поэтому их не может “затроллить” зацикленная на идентичностях российская пропаганда, и это то, что отличает их не только от субалтернов (людей без артикулированной субъектности), но и от самых непримиримых антиколониальных повстанцев. Украинцы не определяют себя через отрицание всего “колониального” (тем самым оставаясь всецело во власти сформированных колониальной властью ментальных рамок). Они творчески занимаются своим делом, изобретая новую страну для себя, а в случае необходимости ответа на давление извне они структурируют ответ на своих условиях.

“Они” − это не пустая фигура речи: речь действительно идет о большинстве граждан Украины, которых можно количественно оценить в разных социальных ситуациях и обстоятельствах взаимодействия. Ничто не демонстрирует материальную силу субъектности нагляднее, чем масштаб и многообразие волонтерского движения в Украине. Можно утверждать, что низовая инициатива граждан стимулировала, направляла и после февраля 2014 г. снабжала кадрами сам процесс государственного строительства. Люди помогали. Они приносили воду на Майдан; отправлялись добровольцами воевать с российскими вооруженными формированиями и армией на Донбасс; переправляли армейские каски через границу в личном багаже, чтобы подарить их нуждающимся в самом необходимом украинским военным; собирали радиоуправляемые летательные аппараты в качестве импровизированных беспилотников для армии; обустраивали беженцев с оккупированных территорий или заботились о раненых солдатах. Сегодня волонтеры служат советниками президента и министра обороны, заполняют новые отделы в министерствах, избираются в парламент. Возможностей помогать масса – ключевой вопрос, хотят ли люди прийти на помощь и, самое главное, определить самим характер и условия своей помощи.

Интересно, что согласно Всемирному индексу благотворительности (WGI), составляемому на основе данных Института Гэллапа, в 2013 г. Украина занимала 103-е место из 157 в кумулятивном индексе: впереди России (на 123 месте), но позади десяти других постсоветских стран.[13] Конкретнее, Украина была на 26 месте по времени, затраченному волонтерами, но лишь на 112-м в категории “помощь незнакомцам”. Недавний представительный социологический опрос выявил радикальную перемену: с мая по октябрь 2014 г. почти 80% украинцев пожертвовали свое время, деньги и собственность на армию или беженцев с оккупированных территорий.[14] Три процента опрошенных оказались “профессиональными волонтерами” – координаторами, которые собирают пожертвования и лично доставляют их в зону боевых действий. Вопреки классической модели национальной мобилизации, горожане менее активно жертвуют на общенациональное дело (хотя и среди них процент жертвователей потрясающе высок – 40%), чем сельские жители – 86%. Две возрастные группы особенно активны: люди от 50 до 60 лет (41% от всех жертвователей и волонтеров) и от 18 до 29 лет (34%). Это лишь один пример того, как гипотеза широкомасштабного проявления персональной гражданской позиции по поводу лично сформулированной задачи общественной важности (для краткости называемой “субъектностью”) может верифицироваться, оцениваться количественно и представать в виде обобщенных социальных типажей.[15]

Чем отличается эта постколониальная и пост-постмодерная, т. е. пострелятивистская и постциничная, коллективная субъектность от “обычной” национальной субъектности в духе ХХ века? Несколько участников форума (прежде всего, Александр Осипян и Андрей Портнов) говорят о значении гибридности как нового феномена в Украине, или, точнее, знакомого феномена, сменившего статус: от признака маргинальности и провинциальности к модному и даже мейнстримному личному качеству. “Жидобандеровцы” могут показаться кому-то карнавальной экзотикой, но невозможно проигнорировать колоссальную роль нового русскоязычного и культурнорусского украинского патриотизма и национализма. Проект “Информационное сопротивление”, запущенный Дмитрием Тымчуком 2 марта 2014 г. на своей странице в Facebook, к середине апреля набрал почти 80 тысяч зарегистрированных фолловеров (число незарегистрированных регулярных читателей должно быть гораздо выше, сегодня у Тымчука более 220 тысяч фолловеров).[16] Этот русскоязычный ресурс, одинаково популярный среди русско- и украиноязычных читателей, воплощает постколониальную природу украинской революции как заявки на независимую субъектность. Во время всеобщего замешательства после вторжения России в Крым это была единственно эффективная форма сопротивления: не вооруженными силами (не существующими тогда в Украине), но отказом следовать на поводу у российских медиа (либо распространяя их интерпретации, либо опровергая, но в любом случае оставаясь заложником навязанной извне информационной повестки). Выступая от лица постепенно расширяющейся группы сотрудников, Тымчук ввел свой собственный формат сбора и подачи новостей и вскоре стал ключевым ньюсмейкером – а не просто комментатором.

Роль Facebook и других социальных сетей в украинской революции – отдельная тема (детально обсуждаемая в статьях форума, посвященных периоду Евромайдана; см. материалы Володымыра Кулыка и особенно Дженнифер Дикинсон). Здесь же важно подчеркнуть крайне “гибридную” природу постколониального восстания Тымчука или другой культовой персоны Фейсбука, командира волонтерского батальона Донбасс, известного под революционным именем Семен Семенченко (на сегодня около 187 тыс. зарегистрированных фолловеров); или популярного журналиста и редактора влиятельного новостного веб-портала Censor.Net Юрия Бутусова (свыше 63 тыс. зарегистрированных фолловеров); или еврейского главы информационного отдела Правого сектора Борислава Березы (свыше 87 тыс. зарегистрированных фолловеров); или лидера одной из крупнейших волонтерских ассоциаций “Крылья феникса” Юрия Бирюкова (более 63 тыс. зарегистрированных фолловеров); или заместителя главы Днепропетровской областной администрации Бориса Филатова (свыше 105 тыс. зарегистрированных фолловеров). Этот список можно продолжить, выявляя интересные просопографические закономерности,[17] но сейчас важно подчеркнуть фундаментально-гибридную природу бескомпромиссной самопровозглашенной украинскости этих людей. Признавая свою принадлежность русской культуре, они чувствуют себя комфортно в украиноязычной среде и сознательно принимают украинскую “этническую” культуру. Двуязычные более чем в одном смысле слова, они настолько уверенно чувствуют себя в этой промежуточной (гибридной) позиции, что не считают нужным доказывать свою украинскость, нарочито переходя на украинский язык в публичном пространстве.

В этой перспективе в новом свете предстает неожиданная трансформация Днепропетровска – вероятно, ничуть не менее “русского” или даже “советского” города, чем Донецк, в лидера нового украинского патриотизма и важнейший фактор общественной мобилизации военных усилий. Общепризнана решающая роль в этой трансформации губернатора, олигарха и лидера еврейской общины Днепропетровска Игоря Коломойского и его заместителей Геннадия Корбана и Бориса Филатова. Их мотивы обычно объясняются личными убеждениями и ценностями, особыми бизнес-интересами и политическим соперничеством с донецкими элитами. Эти версии, безусловно, обоснованы, но они не объясняют ключевой фактор “днепропетровского феномена” − широкую популярность Коломойского и Ко в Днепре и по всей Украине именно в качестве лидеров украинской борьбы с сепаратистами. Не в том ли дело, что русско-еврейская команда Коломойского стихийно воплотила саму суть новой украинской гибридности, что сделало ее привлекательной для многих в Украине? В конце концов социальная группа, которую можно условно назвать “советскими евреями”, представляла собой наиболее последовательное воплощение гибридности в ХХ в. В националистическом социальном воображении, одержимом фиксированными идентичностями, они воспринимались как местечковые маргиналы, потому что любая гибридность (языковая, культурная или экономическая) приравнивалась к отсталости. Чем ближе группа приближалась к некому бескомпромиссному “идеальному типу”, тем выше был ее социальный статус. Большинство советских евреев были индифферентны к иудаизму, мало кто из родившихся после войны говорил на идише (и уж тем более на иврите). Тем не менее их еврейство поддерживалось не только внешней стигматизацией (формальной записью о “национальности” в паспорте), но и тем, что люди добровольно и творчески принимали эту размытую и весьма произвольно определяемую самоидентификацию. Советские евреи одновременно и подтверждали, и опровергали все классические стереотипы нормативного еврейства: среди них были отважные воины и жулики, оппортунистические карьеристы и художники, хорошо пьющие водку и люди со слабым здоровьем. Они выбирали (или их заставляли) следовать своим личным интересам в качестве евреев, поэтому их еврейство становилось синонимом гибридности, придавая определенное выражение, в общем, довольно безликой персональной субъектности “советских людей”. В революционной Украине маргинальный типаж советских евреев оказался удивительно актуален как архетип новой “постидентичной” формы солидарности. Вот почему русскоязычный “советский еврей” Корбан и “псковский крестьянин” и самопровозглашенный сионист Филатов сблизились с харизматичным лидером “Правого сектора” и настоящим бандеровцем Дмытро Ярошем – что напрочь “выносит мозги” ревнителям идентичности в России, Израиле, Германии или в самой Украине. “Руссожидобандеровцы” являются лишь одной из многих продуктивных комбинаций, допускаемых новой украинской гибридностью, которая одновременно политическая и культурная, региональная и конфессиональная (чего невозможно понять изнутри устаревшей логики социального воображения ХХ в.).

Важно подчеркнуть, что проект гибридной украинскости не обязательно представляет угрозу для ее культурного (“этнического”) компонента, а возможно, даже способствует его многократному усилению. Ведь “национальный канон” образца ХХ в. всегда создается произвольным (избирательным и репрессивным) выбором определенных местных характеристик на роль обязательного национального стандарта. Один региональный диалект становится языковой нормой “высокого” языка, маргинализируя остальные диалекты; одна разновидность местного платья, песенного репертуара или кухни поднимается до уровня национального значения, превращая всех остальных, в лучшем случае, в объекты этнографического исследования. Даже сами “этнические украинцы” настолько отличаются друг от друга, что единственный обязательный национальный канон непременно кого-то дискриминирует. В настоящее время готовой модели культуры гибридной нации не существует, потому что в Украине этот проект развивается в реальном времени, а ведущие мировые теоретики далеко отстают от происходящей там революционной социально-культурной трансформации.

Несмотря на всю одержимость бесконечным теоретизированием по поводу любого мало-мальского социального статуса и роли, постколониальная теория удивительно мало дает для понимания гибридных идентичностей. Существует широко распространенное заблуждение, что известная работа Хоми Баба предлагает исчерпывающий анализ исторической гибридности,[18] но даже в этой традиции (по сути, отказывающей гибридности в праве на собственную субъектность) можно говорить лишь об очень ограниченном количестве эмпирических работ.[19] Довольно обширный корпус исследований гибридной имперской социальной персоны и “имперских биографий”, созданный в рамках новой имперской истории, не только “нормализует” гибридность, но вскрывает ее центральную роль в пре-национальных и не-национальных обществах.[20]Разворачивающаяся история украинской постколониальной революции, вероятно первой в своем роде, предоставляет постколониальным исследователям уникальную возможность усовершенствовать свои теоретические модели. Динамичная гибридность не только предлагает практическое политическое решение для гетерогенного и многогранного общества типа украинского (или других постсоветских стран), но и открывает новые горизонты для европейских и североамериканских обществ, в которых первоначальные надежды на мультикультурализм и “позитивное действие” (affirmative action) не оправдались. Мультикультурализм структурирован эссенциалистским нациецентричным дискурсом фиксированных идентичностей ХХ в. Гибридность, проявляемая новыми украинцами, демонстрирует подлинно постколониальную эмансипацию субъектности, свободную как от доминирования внешней воли, так и от золотых цепей общинных традиций (как правило, изобретенных недавно) с их культом “аутентичности” и жесткими сценариями политики идентичности.

С революцией 2014 г. постмодерн закончился в Украине. Неизвестно пока, как концептуализировать наступившую новую реальность. Со стороны, этот “прекрасный новый мир” напоминает Высокий Модерн (только не скомпрометированный эросом государства и культом “национального тела”): с самоотверженными героями, коллективными импровизациями и сложными формами самоорганизации. Главное, даже самые смелые социальные и личные эксперименты (проявление освобожденной субъектности) воспринимаются без привычной усмешки циничного скепсиса: критический анализ сосредоточен на публично высказанных идеях и ценностях, не на “идентичностях” (и персоналиях) людей, осмелившихся их высказать.

“Постколониальная революция” является аналитическим конструктом, помогающим исследователям реконструировать логику событий и (в идеале) предсказать реакцию объекта анализа на различные ситуации. Как и “буржуазная революция” или “национально-освободительное движение”, это не “вещь” – лишь более или менее корректное описание ее, и только в определенном аспекте. Если это описание удачнее существующих альтернатив, мы на шаг приближаемся к пониманию “сути” феномена, который в наиболее нейтральной форме описывает себя как “Украина Евромайдана”. Тогда понятно, почему говорят о “национальной революции” в связи с Евромайданом – он создал новое сообщество сознательной сопричастности, т. е. “нацию” (только новая гибридная украинская нация очень отличается от классических образцов). Евромайдан кажется “буржуазно-демократическим”, так как исторически сознательные граждане – автономные субъекты – принадлежали к привилегированным классам. Но что буржуазного в киевских таксистах, которые возили пассажиров на Майдан бесплатно, когда в центре города был заблокирован общественный транспорт, или в селянах по всей Украине, жертвующих на революционную армию? Евромайдан антисоветский (приведший к массовому “ленинопаду”) – потому что глубоко постсоветский; речь идет об отказе от заимствования идей и символов прошлого для описания будущего, а не воспроизведении бинарной логики эпохи холодной войны.

Для граждан Украины вряд ли имеет значение, каким образом кучка исследователей обозначает то, что для них является повседневной реальностью, каждодневным референдумом и ежедневной борьбой. Но для самих исследователей – как и для остальных сторонних комментаторов событий в Украине – это имеет воистину судьбоносное значение. Если модель “постколониальной революции” корректна, это означает, что Украина открыла новые исторические горизонты и уже существует в будущем. Ее оппоненты застряли в прошлом и технически, с точки зрения историка, уже трупы вроде курицы с отрубленной головой, продолжающей наворачивать круги по двору (и – трудно не добавить – потрясающей оружием и размахивающей флагом). Каждый вправе осуждать революцию в Украине и желать поражения этой стране; нужно только отдавать себе отчет, что если это делается во имя возрождения и консервации некоего (главным образом, воображаемого) прошлого, то человек обрекает себя на прозябание в иной темпоральности, лишенной будущего. (Связь украинской революции с футуризмом и раскрепощенной субъектностью подчеркивается тем, насколько ее враги озабочены психотическим стремлением подменить реальность или желаемое будущее – идеализированным прошлым.[21])

Нет никакой сверхчеловеческой “Истории” чтобы решать, кто застрял в прошлом, а кто получил пропуск в будущее – каждый субъект собственной судьбы. Просто некоторые принимают роль сознательных субъектов общей истории, а другие добровольно отказываются от своей субъектности, чтобы стать рабами предустановленных идентичностей и сценариев.

Позиция внешних наблюдателей

− Что с Россией будет?

Молчит, смотрит внимательно.

Жду с трепетом.

− Будет ничего.[22]

Хотя и сообщая важную информацию о различных аспектах Евромайдана и постмайданного развития, а также предлагая ценные подходы к интерпретации этих событий, собранный AbImperio форум прежде всего посвящен реакции на украинский вызов со стороны международного сообщества экспертов по региону, прежде известному как “русисты”. Спустя год после начала Евромайдана мы видим, что украинская революция поставила под вопрос не только политический порядок в Европе, но и в неменьшей степени репутацию интеллектуалов, профессионально связанных с изучением Украины или с революционной политикой. Ряд участников форума, в особенности Сергей Жук, Ярослав Грыцак и Анна Вероника Вендланд, делятся своим разочарованием и фрустрацией по поводу позиции, занятой по отношению к Украине профессиональными историками и публичными интеллектуалами в США, России и Германии. Представляется, что эта фрустрация вызвана не политическими разногласиями как таковыми и не конфликтом научных интерпретаций, а столкновением с категорическим отказом очень умных людей от критического мышления. По-настоящему убивает не расхождение во мнении, а едва замаскированная поверхностность и равнодушие. Таков эффект украинской постколониальной революции: главным врагом самовыражающейся субъектности является не другая субъектность, а ее отсутствие.

Этим вероятно объясняется необъяснимая иначе солидарность западноевропейских и российских левых – не с украинским антиклептократическим народным восстанием с сильным антиколониальным компонентом, а с откровенно империалистической и шовинистической агрессией России. Это же заставляет многих американских историков принимать сторону путинского режима: зацикленные на реконструкции “объективных идентичностей”, при необходимости выбирать между привычными сценариями, форматирующими их дисциплину, и концептуальной революцией, спровоцированной украинскими событиями, – они выбирают “стабильность” (как и их российские коллеги). Иначе им пришлось бы пересматривать свои представления о том, что определяет “русскость” и “еврейскость”, фашизм и национализм, революцию и реакцию. При этом они забывают, что оперирование конвенционными категориями и моделями составляет лишь часть институционализированногонаучного процесса. Другая часть не менее важна, чтобы этот процесс не скатывался в пустую перформативность: время от времени эти конвенции должны пересматриваться и меняться, а украинская революция предоставила уникальную возможность “включенного наблюдения” в реальном времени за многими ключевыми историческими процессами.

Наименьший аналитический интерес представляет позиция российских ученых по Украине, поскольку они даже не пытаются хотя бы сохранять статус-кво перед лицом стремительно изменяющейся реальности (включая новейшую историографию по Украине), но с энтузиазмом впадают в крайний архаизм и интеллектуальное убожество. За редким исключением, уровень экспертизы по Украине упал в России так, что не представляет никакой интеллектуальной ценности. Идеологическая цензура и политическое давление подталкивают обществоведов и историков к перформатизму и “орнаментализму”, когда формальные академические процедуры воспроизводятся вне всякой связи с критическим мышлением. Не производя собственных оригинальных смыслов, как может российская наука понять новаторское значение смыслов, создаваемых Другим, – ее предполагаемым объектом изучения?

Импотентная наука составляет лишь верхушку айсберга, поскольку широкий публичный дискурс в России демонстрирует тот же фундаментальный дефицит интеллектуальной продуктивности и отчетливой личной субъектности. Доминантный дискурс объясняет все – от украинского кризиса до российских домашних проблем – через троп “внешнего влияния”, будь то со стороны США, коварных кремлевских манипуляторов или инопланетян. Изнутри этого дискурса кажется вполне убедительным тезис о том, что протестующие проводили недели на зимнем холоде на киевском Майдане, потому что им за это платили, потому что добровольцы с оружием пошли защищать страну в обмен на “участок земли и двух рабов”, – любые внешние стимулы кажутся по определению более убедительными, чем объяснение через субъективную мотивацию. Люди просто не верят в чью-то личную волю, искренность и решимость, потому что, не ощущая собственной субъектности, они не признают и чужой. Провинциальный цинизм пытается прикрыть глубочайшую фрустрацию по поводу событий, которые люди не хотят – а потому и не могут − контролировать.

Даже самый сознательный либеральный сегмент деморализованного российского образованного общества безнадежно застрял в дискурсе идентичностей. Либерализм (лат. liber – “свободный”) в России принял обывательскую “мудрую” позицию, провозгласив “нейтральность” одним из “естественных прав”. На практике нейтралитет означает нулевую субъектность и ставку на фиксированные идентичности, которым “полагаются” определенные привилегии и разрешаются регламентированные формы самовыражения (как сословиям при старом режиме) – в обмен на “нейтральную” самоизоляцию в отведенной социальной ячейке, вне общего пространства нации. Нейтральность воспринимается всеми как универсальный признак респектабельности, находя разные выражения: от журналистов требуется “объективность”, от ученых – оставаться всецело в рамках “сугубо академического” дискурса (если они не обслуживают режим), политики должны сторониться любых проявлений “экстремизма”. Психотическая фиксация на нейтральности должна скрывать травматическое осознание отсутствия субъектности (в форуме Денис Дубровкин делится своим мнением о том, как эта травма проявилась на Донбассе – структурно действительно напоминающем скорее Россию, чем Украину). Общество, не служащее общим пространством для соревнующихся и договаривающихся индивидуальных субъектностей, не существует в “объективной реальности”, и никакие юридически безупречные кадастры фиксированных социальных идентичностей и ссылки на исторические общие судьбы не могут компенсировать эту пустоту. Постколониальная революция субъектности в Украине угрожает российскому обществу самим контрастом, которое оно невольно производит: между пульсирующей жизнью и бездушным (но пока неразложившимся) социальным телом. Проблема не в том, что большинство жителей России (можно спорить о точных цифрах) ненавидят Украину и верят тупой и абсурдной государственной пропаганде (что возможно только, если люди хотят ей верить). Трагедия (для России) в том, что люди делают это без всякойличной причины, просто потому, что они не обладают субъектностью как члены общества, помимо сиюминутных бытовых интересов. Не является ли это удивительным примером “демодернизации” индивидуумов с полными политическими правами и законченным образованием – в субалтернов?

Только в этой перспективе становится до конца понятным кажущийся странным лозунг российского оппозиционного политика Алексея Навального “Финальная битва между добром и нейтралитетом”.[23]Именно через призму украинской революции нужно воспринимать “оппортунистическую” тактику Навального (столь смущающую российских либералов – заложников политики идентичностей). Его готовность сотрудничать с националистами, либералами и коммунистами является лишь мягкой версией креативной гибридности новых украинцев, которая постепенно трансформирует политическую сферу в стране. Так, личный выбор “руссожидобандеровцев” получил недавно официальную политическую санкцию: спикер украинского парламента Александр Турчинов предложил принимать присягу у новоизбранных депутатов Верховной Рады нового созыва “троим почтенным представителям разных частей Украины” – бывшему члену “пророссийской” “Партии регионов” и еврейскому активисту Ефиму Звягильскому, лидеру крымских татар Мустафе Джемилеву и сыну главнокомандующего УПА и лидера Организации украинских националистов (ОУН) Юрию Шухевичу.[24] Эта смелая идея, вызвавшая горячие дебаты, не имеет ничего общего с “политкорректностью”, “интернационализмом” или “мультикультурализмом”, потому что не существует фиксированных групп, которые требовали бы представительства на основании неких четких процентных норм. Названные Турчиновым люди просто представляют наиболее характерные лица гибридной украинскости, определяемой через солидарное выражение индивидуальной субъектности – в полном соответствии с часто цитируемым, но недопонятым афоризмом Эрнеста Ренана (“нация − это ежедневный плебисцит”, 1882). Просто ХХ в. приучил нас к поддельным плебисцитам, организованным по фальшивым поводам, навязанным политиками. В революционной Украине люди определяют политическую повестку для себя сами в ходе подлинного и практически ежедневного плебисцита.

Случай Навального доказывает, что и российское общество не чуждо процессам, разворачивающимся в Украине, только шансы на успех у России мизерные. Украине потребовалось, по крайней мере, десятилетие (после “оранжевой революции” 2004 г.) интенсивных общественных дебатов, чтобы коллективно выработать новое ощущение (если еще не “понимание”) солидарности индивидуальных субъектностей. Дискуссия постепенно расширялась, со страниц академических и научно-популярных изданий – в широкую прессу, затем в интернет, от блогов к постам в Facebook и, наконец, к коротким сообщениям в Twitter, теперь уже понятным всем без необходимости объяснения общего контекста высказанных идей и лозунгов.

Поэтому нет ничего удивительного, когда русскоязычный пост на Facebook командира добровольческого батальона Донбасс Семена Семенченко почти дословно (хотя и, скорее всего, неосознанно) повторяет идеи колонки историка Ярослава Грыцака, опубликованной по-украински четырьмя месяцами ранее. Несмотря на их социальные, культурные и политические различия, оба они принадлежат к общей сфере гибридной, но солидарной субъектности, структурированной общими идеалами и ценностями.

Если бы мне предложили место в кабинете министров, я выбрал бы должность министра транспорта. И первое, что сделал бы, − снизил для некоторых категорий населения стоимость билетов на поезда с запада на восток и с востока на запад. …Чтобы они могли походить по улицам Львова, позабыть страх перед бандеровцами и просто посмотреть, какой это красивый и гостеприимный город. …Нации создаются не на основе языка, а из опыта ежедневного общения. Поэтому необходимо “сшивать Украину вместе” поездами и дешевыми авиалиниями. Потому что стереотипы паразитируют на расстояниях.[25]

[Батальон] “Донбасс” − это Украина. Вся. И Львов и Ровно, и Симферополь и Донецк, и Лисичанск и Киев. …Львов и Донецк с Луганском должны протянуть друг другу руки и сшивать страну. Когда нас стравливают друг с другом, рассказывают о бандеровцах и бандитах с Донбасса,− страдает вся Украина…[26

По крайней мере, десять лет обсуждения ценностей и целей нельзя “ужать” до нескольких месяцев пропаганды даже самыми талантливыми и прогрессивными политическими лидерами, такими как Навальный. Чтобы такой заочный диалог стал возможен в России через десять лет, общественную дискуссию надо было начинать вчера. Этого не было сделано, и если она не начнется сейчас, единственной надеждой для российских интеллектуалов станет обещание, данное в апреле 2014 г. днепропетровским “руссобандеровцем” и сионистом, вице-губернатором Борисом Филатовым:

Мы − должны стать альтернативой Москве в бывшем Советском Союзе. Мы просто обязаны развивать отношения со всеми братскими народами, скинувшими ярмо Москвы: балтийцами, молдаванами, азербайджанцами, грузинами. Именно на Киев, а не Москву должны ориентироваться русскоязычные граждане этих стран.

…Украина должна стать вторым домом для русской интеллигенции, бизнеса, специалистов, которые задыхаются под гебистким сапогом плешивого фюрера.[27]

* * *

Редакторы AbImperio выражают признательность Андрею Портнову и Ольге Филипповой за предложение важных материалов в форум.

Первісно опубліковано англійською: Ilya Gerasimov. Ukraine 2014: The First Postcolonial Revolution. Introduction to the Forum // Ab Imperio. 2014. No. 3. Pp. 22-44.

У публікації використано ілюстрації, запозичені з відкритих джерел.

[1] В литературоведческой и социологической литературе понятие “постколониальной революции” используется достаточно широко как синоним антиколониальных революций второй половины двадцатого века или как указание на методологический прорыв, осуществленный постколониальными исследованиями. Обе трактовки существуют одновременно. См.: Apollo Obonyo Amoko. Postcolonialism in the Wake of the Nairobi Revolution: Ngugi Wa Thiong’o and the Idea of African Literature. Basingstoke, 2010; Encarnación Gutiérrez Rodríguez (Ed.). Decolonizing European Sociology: Transdisciplinary Approaches. Farnham, 2012.

[2] Об этом заявил на пресс-конференции 12 мая 2014 г. лидер Донецкой народной республики Денис Пушилин. См.: Совет Донецкой народной республики просит Россию рассмотреть вопрос о вхождении ДНР в РФ // http://novorossy.ru/news/news_post/sovet-doneckoy-narodnoy-respubliki-prosit-rossiyu-rassmotret.

[3] Позднейшая теоретическая кристаллизация концепции “буржуазной революции” как исторического этапа, предшествующего пролетарской революции, а также дискуссии приверженцев различного понимания этой идеи, столь важной для марксистской теории, восходят к краткой схеме, представленной Карлом Марксом: К. Маркс. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Москва, 1957. Т. 8. С. 115-217.

[4] Джон Локк. Два трактата о правлении // Дж. Локк. Сочинения: В 3 т. Москва, 1988. Т. 3. С. 135-406, особенно § 220-230.

[5] Gayatri Chakravorty Spivak. Scattered Speculations on the Subaltern and the Popular // Postcolonial Studies. 2005. Vol. 8. No. 4. P. 476.

[6] Этот тезис убедительно проводится в Jeremy Adelman. An Age of Imperial Revolutions // American Historical Review. 2008. Vol. 113. No. 2. Pp. 319-340.

[7] Эта трактовка подробно представлена: James C. Scott: The Moral Economy of the Peasant: Rebellion and Subsistence in Southeast Asia. New Haven, 1979; Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. New Haven, 1985; и недавно: Decoding Subaltern Politics: Ideology, Disguise, and Resistance in Agrarian Politics. Abingdon and New York, 2012.

[8] See Lincoln A. Mitchell. The Color Revolutions. Philadelphia, 2012.

[9] Это обозначение распространилось в промежутке между 11 декабря 2013, когда оно, видимо, впервые появилось в массмедиа, и 28 февраля 2014 г., когда в одной из публикаций его охарактеризовали как “наиболее распространенное название украинской революции”. Юлiя Юрчик. Революцiя гідності // День. 2013. Грудень 11. http://www.day.kiev.ua/uk/blog/politika/revolyuciya-gidnosti; Ярослав Притула. Від Революції Гідності дo гідного жiття // Eкономічна правда. 2014. Лютий 28. http://www.epravda.com.ua/columns/2014/02/28/423251.

[10] Более столетия назад Петр Струве писал, что революция 1905 г. не смогла одержать победу и создать модерное общество, потому что не ориентировалась на идеал “личной годности”: “личная годность есть совокупность определенных духовных свойств: выдержки, самообладания, добросовестности, расчетливости. Прогрессирующее общество может быть построено только на идее личной годности, как основе и мериле всех общественных отношений. Если в идее свободы и своеобразия личности был заключен вечный идеалистический момент либерализма, то в идее личной годности перед нами вечный реалистический момент либерального миросозерцания.” П. Б. Струве. Интеллигенция и народное хозяйство (1908) // Idem. Patriotica. Политика, культура, религия, социализм. Москва, 1997. С. 203.

 

[11] 70 лет назад Советские войска освободили Украину от фашистов // 2014. Ноябрь 2. https://www.1tv.ru/news/world/271048.

[12]http://censor.net.ua/resonance/314896/boris_filatov_vnutri_fraktsii_bloka_poroshenko_est_mnogo_jelayuschih_s_nim_

rasproschatsya.

[13] См. World Giving Index full table // Charities Aid Foundation. World Giving Index 2013: A Global View of Giving Trends. December 2013. http://www.cafonline.org/pdf/WorldGivingIndex2013_1374AWEB.pdf.

[14] Почти 33% украинцев переводили деньги армии. Октябрь 21, 2014 // http://www.pravda.com.ua/rus/news/2014/10/21/7041506.

[15] Еще один недавний опрос, проведенный в 110 населенных пунктах по всей стране выявил, что более 20% украинцев так или иначе участвовали в Евромайдане: 5% лично протестовали в Киеве, 6% − в других городах Украины, 9% обеспечивали их питанием, одеждой и медикаментами. Эту группу характеризует определенный социальный состав и спектр политических взглядов. См:. В Майдане принял участие каждый пятый украинец – опрос // Зеркало недели. 2014. Ноябрь 19. http://zn.ua/UKRAINE/v-maydane-prinimal-uchastie-kazhdyy-pyatyy-ukrainec-opros-159240_.html

[16] How Dmitry Tymchuk Broke the Russian Blogosphere // GlobalVoices. 2014. April 23. http://globalvoicesonline.org/2014/04/23/

how-dmitry-tymchuk-broke-the-russian-blogosphere

[17] Все они родились между 1972 и 1976 г., выросли в русскоязычной среде, получили высшее образование, принадлежали к низшей и средней страте среднего класса и т.д.

[18] Homi K. Bhabha. The Location of Culture. London, 1994.

[19] Пример такого исключения: Satoshi Mizutani. Hybridity and History: A Critical Reflection on Homi K. Bhabha’s Post-Historical Thoughts // Ab Imperio. 2013. No. 4. Pp. 27-48.

[20] Статьи, посвященные разным аспектам этой проблемы, можно найти буквально в каждом номереAb Imperio. В 2009 г. все четыре годовых номера журнала раскрывали тему “Homo Imperii: Имперская ситуация множественных темпоральностей и гетерогенного пространства”.

[21] Так Игорь Гиркин (Стрелков) в апреле 2014 г., первым возглавивший сепаратистское восстание, известен как исторический реконструктор и автор беллетристики в жанре консервативной фэнтези. Федор Березин, в настоящее время заместитель министра обороны ДНР, является автором двух десятков романов в жанре русской националистической боевой фантастики. Cм.: Дмитрий Быков. Война писателей // Новая газета. 2014. No. 74. Июль 9. http://www.novayagazeta.ru/society/64337.html. Быков упоминает и других украинских и русских писателей – авторов консервативной фантастики и фэнтези, всецело поддержавших контрреволюцию. Однако почему-то он забывает назвать ведущего российского фантаста Сергея Лукьяненко, отличающегося оголтелым антиукраинизмом. В то же время Быков пытается представить в ряду консервативных фантастов Арсена Авакова, министра внутренних дел революционного украинского правительства, на том основании, что Аваков был главным спонсором и организатором ведущего фестиваля русскоязычных писателей-фантастов “Звездный мост”, ежегодно (с 1999 по 2012) проходившего в Харькове. При этом Быков упускает из виду принципиальное отличие: Аваков реально организовывал фестиваль в настоящем, тогда как консервативные фантасты мечтают о воплощении в будущем идеализированного прошлого. Когда Аваков вошел в правительство, созданное для строительства новой Украины, бывшие участники его фестиваля восстали против неизвестного будущего во имя жестко предопределенного исторического сценария, лишенного всякой спонтанной субъектности.

[22] В. Сорокин. День опричника. Москва, 2008. С. 141.

[23] See https://navalny.com.

[24] Экс-регионалу, сыну командира УПА и лидеру крымских татар предлагают вместе привести Раду к присяге // UNIAN. 2014. 20 ноября. http://www.unian.net/politics/1011910-eks-regionalu-syinu-komandira-upa-i-lideru-kryimskih-tatar-predlagayut-vmeste-privesti-radu-k-prisyage.html.

[25] Ярослав Грицак. Актуальне // Gazeta.ua. 2014. 1 мая. http://gazeta.ua/articles/grycak-jaroslav/_aktualne/555008.

[26] Семен Семенченко, пост на Facebook от 10 сентября 2014 // https://www.facebook.com/dostali.hvatit/posts/812317225469720.

[27] Борис Филатов, пост на Facebook от 21 апреля 2014 // https://www.facebook.com/borys.filatov/posts/632955943452973.

Добавил: Alter Idea Дата: 2015-01-08 Раздел: Госстрой